Мировой кризис - хроника и комментарии
   
Приглашаем на семинары
Все мероприятия >>

Ближайший вебинар ДИСКУССИОННОГО КЛУБА

Михаил Делягин
04 Июл 20:00
Михаил Делягин "Экономическая ситуация в России"

Архив вебинаров >>




Новости net.finam.ru

Rambler's Top100 Rambler's Top100  
 

Приглашаем на Семинар "Как не сдохнуть или развитие бизнеса из кризиса" (Санкт-Петербург, 30 июля - 31 июля 2016) Cкидка 500руб.

Приглашаем в наш Дискуссионный клуб! До 31 августа действует традиционная летняя скидка 30%


  << Пред   След >>

Статья А.С.Панарина "Россия в Евразии: геополитические вызовы и цивилизационные ответы"

Михаил Сухарев
Регионы России
5014 дней
 244.95
Михаил Сухарев [suharev1]  
12.11.2004 19:26


Российская Академия Наук Институт философии

 

Социальная философия и философская антропология: Труды и исследования. - М., 1995. - 242 с.

 

Россия в Евразии: геополитические вызовы и цивилизационные ответы

А.С.Панарин       

 

(цифры в наклонных скобках типа /22/ - номера страниц по сборнику)

 

I. Девяностые годы: смена исторических вех

Девяностые годы отмечены сменой крупных вех, касающихся культурно-исторического самосознания народов России, Европы, а, может быть, и всего мира. Совсем недавно "постсоветское" обществоведение праздновало освобождение от формационной догматики в пользу цивилизационного подхода. Это означало, во-первых, выход из социалистического гетто, отгороженного от остального мира и защищающего эту отгороженность с помощью тезиса о "непримиримом противоборстве "двух миров", двух образов жизни и т.д. Альтернатива

цивилизационного подхода возвращала к некоторому социокультурному универсализму, к идее единого человечества, /10/ в котором "нет ни эллина, ни иудея", что предвещало и практическое возвращение страны в лоно единой мировой цивилизации. Во-вторых, это означало новую секуляризацию и демилитаризацию общественной жизни в бывших социалистических странах, население которых страдало от деспотичной власти, олицетворяемой двумя архаичными институтами: партийной теократией, ревниво следящей за тем, чтобы никакое цветение жизни не нарушало аскезы "революционного завета", и армейской казармой, когда все подданные рассматриваются как стоящие под ружьем. Альтернативная им идея нового мирового порядка основывалась на сочетании пацифизма и эмансипаторства, хотя и принимающего сомнительно-гедонистический образ "единого потребительского общества". Наконец, цивилизационная идея была связана с ожиданием того, что опасная стихия революционного скифства, выступающего под лозунгом: "в переходную эпоху все позволено", будет, наконец, укрощена, подчинена порядку, закована в гранит цивилизованных правовых, моральных и культурных норм. Эсхатологические ожидания конца старого мира должны были смениться стабильным срединным временем, равно удаленным и от варварских стихий начала истории, и от роковых развязок ее конца. Соответственно торжеству срединного времени провозглашалось в торжестве укорененного в цивилизации среднего класса над всеми социальными маргиналами, всеми изгоями цивилизации.  /11/ Катастрофа наступила, как всегда, внезапно и при этом в открытой еще ветхозаветными пророками "диалектической" форме: кульминационный момент торжества обернулся моментом краха, падения. Примат цивилизационных ожиданий "нового мирового порядка" и возвращения в "европейский дом" укреплял положение лево-либерального демократического лагеря в России. Смена мироощущения в духе геополитической доминанты дала основания для резкой активизации сил, принадлежащих правой части политического спектра - государственников, державников, патриотов и "национал-патриотов". Как бы сегодня ни называть их, невозможно игнорировать тот факт, что их сознанию открываются те реалии нового государственного, геополитического положения России в мире, которые демократические "оптимисты" предпочитали не замечать. Эта поразительная нечувствительность к столь резкому понижению страны в статусе и связанным с этим опасностям не могла не дискредитировать правящую "демократию", что и сказалось на результатах декабрьских (1993 г.) выборов в Федеральное собрание. В прежние времена в качестве главного препятствия цивилизационного процесса воспринимался Советский Союз - оплот внутреннего и внешнего пролетариата, постоянный нарушитель Хельсинских соглашений, преграда на пути объединения всей Европы. Внезапная "безоговорочная капитуляция" Советского Союза, потерпевшего поражение в холодной войне с Западом, стала /12/

  одновременно и кульминацией цивилизационного процесса, и его крушением. С одной стороны, произошла небывалая в истории России переориентация правящей элиты на ценности "атлантизма", провозглашено твердое намерение возвратить страну в "европейский дом". Эталонное в цивилизационном отношении пространство Запада резко расширилось за счет падения Берлинской стены, объединения Германии, крушения коммунистических режимов от Эльбы до Владивостока. Но с шоковой для "модернизаторов" неожиданностью выявилась еще и другая сторона: вслед за крушением СССР произошла резкая архаизация всего евразийского пространства: наружу вырвались старые демоны этноцентризма, национализма и сепаратизма; вспыхнули военные конфликты; поднял голову религиозный фундаментализм; на "южном подбрюшье" бывшего СССР стали возникать режимы, весьма напоминающие старые восточные деспотии. Мир гарантированных границ, закрепленных международными соглашениями, внезапно сменился миром, не имеющим территориально-правовых гарантий. Его пространство несет явные черты варварской кочевой динамики, дионисийской стихии, грозящей затопить все границы, сделать проблематичными международные политико-правовые, цивилизованные нормы. В направлении дробления цивилизационного пространства действует и логика "национального самоопределения". В основе ее лежит "недоразумение века": смешение /13/ самоопределения народов и самоопределение наций. Механическое перенесение некоторых западноевропейских принципов на почву неевропейских культур часто порождает монстров. Таким монстром стало и пересаженное на неевропейскую почву понятие национального суверенитета. Как справедливо отмечает В. Цимбурский, синкретизм понятия нации в политической лексике Европы мешает европейцам проводить важнейшие дифференциации, касающиеся "суверенитета народа", "национального суверенитета" и "прав этноса". "Традиционное либеральное мышление никогда не хотело всерьез допустить, что в незападных обществах демократизация суверенитета способна выдвинуть на первый план совсем иные его социальные функции, чем в Западной Европе и Северной Америке - вести не к конституционному "народному суверенитету", а либо к этнократическому режиму, либо к некоей форме чистой политократии, гражданской или военной"1. Логика этой суверенизации возвращает во времена, предшествующие средневековью - к такому пространству, где какой-нибудь устойчивый цивилизационной общности вообще не будет места. Тем, кому пространство Российской "империи" казалось слишком большим, предстоит изведать прелести разорванного и бесконечно сжимающегося пространства - до размеров, в которых могут /14/

______________________________________

1 Цимбурский В.Л. Идея суверенитета в посттоталитарном контексте // Полис. 1993. N 2. С. 24.

задохнуться человеческая личность и культура, казалось бы, освободившиеся от державной принудительности. Недостижимой оказывается и вожделенная цель этнократий - действительный государственный суверенитет. Вне системы единого организованного пространства Евразии ни одно из государств СНГ не в состоянии отстоять свою целостность. Вызов Азербайджану со стороны Карабаха, Грузии - со стороны Абхазии, Молдове - со стороны Приднестровской республики, Татарстану - со стороны фундаменталистов - список можно продолжать вплоть до полного перечисления всех республик СНГ, включая Россию. Да, и Россия бессильна перед демонами националистического сепаратизма, если в ее пространстве действует логика этнической суверенизации. В ответ на этот вызов этнократические режимы вооружаются стратегией вытеснения некоренных этносов. "Выгнать" инородцев - а в случае их упорства - истребить, "по турецкой модели", чтобы в пространстве стерильной этнической чистоты построить "стройное" здание своей государственности. Добиться этнической чистоты в этнически смешанном - по самой своей природе - мире - значит устроить неслыханный геноцид, где каждая новая чистка обнаружит свою недостаточность и потребует новой, еще более "основательной". Однако путь к этнически чистому пространству означал бы к тому же головокружительный провал во времени. Например, стратегия вытеснения русских из Средней Азии и Казахстана грозит /15/ попятным движением от постиндустриального и индустриального обществ к доиндустриальному - вплоть до первобытно-кочевнического. Но и претендентам на русскую этнократию не следует обольщаться: идея "чистой русскости" на территории Российской Федерации означала бы аналогичную инволюцию во времени. В этом варианте сказывается забвение того обстоятельства, что динамика русской нации в Евразии в большей степени, чем всех остальных, с самого начала имела своим источником эту межэтническую социокультурную гетерогенность, сплавленную "идеей". Русские - не столько этнос в традиционном смысле этого слова, сколько общность, организуемая "идеей". И крушение такой идеи, православной ли, коммунистической, неизбежно угрожает расколом и разъединением этого суперэтноса. В этих условиях активизируется иной, геополитический тип сознания, в чем-то явно альтернативный

цивилизационному. Он связан с ощущением состояния мира как войны всех против всех, где никому не гарантировано "жизненное пространство", и где, как и в доцивилизованном состоянии, могут выжить только сильные и до зубов вооруженные. Вместо предполагающейся цивилизационной презумпции доверия утверждается презумпция всеобщего недоверия, с позиций которого формулируется жестская дилемма поведения: агрессивное наступление или глухая оборона изоляционизма. /16/ В чем специфика геополитического видения по сравнению с цивилизационным?

 Вместо образа единого (или взаимодействующего) мира в геополитическом сознании довлеют различные пары манихейских оппозиций, питающих практику взаимных противостояний. При этом характерной особенностью дихотомий геополитического мышления, в отличие от цивилизационного, является их "натуральный", органицистский характер. Здесь биология, антропология и география берут реванш над социологией. А в глубинном социокультурном смысле натуралистическая парадигма неоязычества - парадигма "крови и почвы" - вытесняет религиозную парадигму духа - презумпцию перерешаемой человеческой судьбы, подвластной подвигам ума и совести. Открытия геополитического неоязычества касались то роковой совместимости латинского и германского духа (Густав Ле Бон), то противоборства германства и славянства, то противостояния белой и желтой рас, то, наконец, столкновения между морскими и континентальными народами (Ратцель) и близкой этому дихотомии "хартленд-римленд" (Спайкмен). Нельзя сказать, что перечисленные дихотомии носят бессодержательный, целиком надуманный характер. Некоторые из них вскрывают весьма важные моменты дифференциации мира и могут служить важным подспорьем политической аналитике и прогностике. Однако, подвергаясь идеологическому отвердению, они /17/ утверждаются как вечные, неизбывные, неподвластные каким бы то ни было цивилизационным усилиям человечества. Здесь древняя языческая "правда" неизменного или вращающегося по кругу мира восстает против христианской "правды" перерешаемой судьбы и линейной исторической перспективы, ведущей к конечному торжеству Добра над Злом. Если пользоваться более поздними "светскими" терминами, геополитический тип сознания утверждает отступление ноосферы под давлением геобиосферы - природных детерминаций коллективного человеческого поведения. Надо сказать, что этот детерминизм содержит в себе один

социокультурный парадокс, сообщающий ему убедительность в борьбе с социологической парадигмой Просвещения. Дело в том, что Просвещение целиком отдается сциентистской логике объяснения - картине мира, где нет тайн, связанных с автономным статусом единичного - целостностью, уникальностью, неповторимостью. Не случайно, романтизм в свое время восстал против Просвещения, защищая эстетическую картину мира в противовес аналитической, связанной с торжеством всеобщего над единичным и уникальным. Геополитический тип мышления в чем-то наследует дух романтической критики Просвещения, утверждая несводимость существования к сущности, феномена - к закону (устойчивой, повторяющейся связи явлений). Но опору уникальности он ищет не во внутреннем мире культуры, а во внешнем мире природы, утверждая непреодолимое /18/ давление биологии и географии на историю и конечный реванш над ней. Геополитическое сознание представляет собой архаичный модус, связанный с реактивизацией дохристианских и до-просвещенческих концептов: концепта природной обусловленности человека (в противовес установкам духовной, а затем и технологической свободы от природных ограничений) и концепта слепой, иррациональной судьбы (в противовес детерминистско-рационалистическим презумпциям Просвещения). Главное отличие геополитического сценария от цивилизационного связано с установками "государственного одиночества". Цивилизационный сценарий исходит из картины упорядоченного, структурированного мира, в котором над каждым суверенным государством возвышается некая суперсистема - цивилизационный свод высших принципов, которым подчиняются все нации и государства, создавая тем самым стабильное пространство предсказуемости. Геополитический сценарий исходит из другой, номиналистической презумпции, согласно которой действительной реальностью являются изолированные организмы - государства, ведущие трудную и опасную борьбу за выживание, а вся цивилизационная суперсистема - международное право, "новый мировой порядок", единые общечеловеческие интересы и т.д. - представляют собой всего лишь риторику, отбрасываемую в роковые часы судьбоносных решений. Надо сказать, что интуиции геополитического сознания в чем-то /19/ существенном корректируют ощущение застрахованности от хаоса, свойственное цивилизационной идеологии. Не случайно геополитический тип сознания однажды уже оживился накануне Первой мировой войны, а пик геополитических изысканий пришелся на 20-30 гг. и центром их стала поверженная, "изгойная" страна Запада - Германия... В 90-е годы вновь оказалось вполне возможным то, что казалось вовсе невозможным ("навсегда преодоленным") с позиций цивилизованного порядка. Взять хотя бы проблему границ: она представлялась "навсегда решенной" в Европе, во-первых, в силу особенностей ядерной эпохи, в которой всякая насильственная ревизия границ чревата всеобщей катастрофой, и, во-вторых, в силу закрепления сложившейся после

Второй мировой войны геополитической структуры мира системой общепризнанных договоров. Обвал 90-х годов показал, что и в ядерный век государства и народы лишены гарантированного пространственного, геопо- литического статуса: древние архетипы грозят восторжествовать над понятием нового мирового порядка. Аналогичной оказалась судьба и многих других цивилизационных приобретений человечества. Демоны изоляционизма, авторитаризма, братоубийственных конфликтов и кровавой мести казались навсегда "заклятыми" и закованными цивилизационным разумом. Но стоило распасться послевоенной "биполярной" системе, как они тотчас же проснулись и потребовали человеческих жертв. Это же относится и к другой презум- /20/ пции цивилизационного сознания, касающейся солидарного мирового сообщества. Вчера еще казалось, что в современном "идущем к единству" и взаимозависимом мире система мирового порядка представляет надежную реальность, а мировое сообщество - ее гарант, мобилизующий свою энергию для защиты единых политико-правовых норм и гуманистических подходов. Однако стоило лишь распасться биполярной структуре мира, как появились "мягкие" в геополитическом отношении пространства, и сразу же проявился "неразумный эгоизм" больших и малых государств, готовых "прибрать их к рукам", не оглядываясь ни на какие международные нормы и мнение мирового сообщества. Так стал оправдываться пессимистический реализм геополитического сознания, открывающий необузданное государственное самовластие в мире, не имеющем гарантий. Парадокс новейшей истории состоит в том, что биполярная структура мира, несмотря на свои ужасающие издержки, связанные с бессмысленно расточительным соперничеством двух сверхдержав, все же больше соответствовала ожиданиям цивилизационного сознания, касающимся мирового порядка, стабильности, предсказуемости и "единых пространств", чем нынешняя бесструктурность, грозящая переделить границы и похоронить всякий порядок. Достоянием нашего новейшего, обретенного в 90-е годы опыта, является осознание того, что понятие мирового порядка включает в качестве /21/ необходимого компонента момент силового контроля. Связанные с этим понятием парадоксы состоят в следующем. Во-первых, крупные державы, обладающие большим потенциалом взаимного разрушения, ведут себя, как правило, более сдержанно и ответственно, чем мелкие. Во-вторых, мировой порядок - не столько имманентная структура, сколько результат внешнего контроля со стороны крупных государств - организаторов единого пространства. Словом, мировой порядок - не столько продукт либерально-демократического комплекса, связанного с идеологией свободы, равенства, братства, терпимости и консенсуса, сколько наследие старой римской идеи контролируемого пространства - как части глобального пространства. Разрушение "римской идеи" под любым предлогом, в том числе и с позиций либерально-демократической благонамеренности, чревато, как уже показал опыт "парада суверенитетов" в бывшем СССР, провалами в

доцивилизованное состояние "борьбы всех против всех". Постсоветсткий опыт "вхождения в Европейский дом" показал и другое: римская идея сразу же оказывается безнадежно утопической, если исходить из постулатов единого Рима - моноцентрической мировой системы, контролируемой из единого центра. Первый Рим постоянно существовал лишь в противопоставлении остальной "варварской" периферии, и даже великая надгосударственная идея христианства не выдержала /22/  тяжести разносистемных начал и раскололась на западный и восточный варианты. Со времен распада Древнего Рима на Восточный и Западный в мире существуют, по меньшей мере, два Рима - две качественно специфичные стратегии организации геополитического пространства, приспособленные соответвенно к западно-христианской и восточной (православно-мусульманской) частям ойкумены. И если в первой в ходе напряженных межгосударственных, межнациональных и межклассовых "разборок" сложилась относи- тельно устойчивая структура, обеспечивающая взаимное признание, вторая часть в значительной степени сохранила разбросанность и гетерогенность местных и частичных образований. Если на протяжении многих веков западное и восточное "крылья" христианства не смогли преодолеть, казалось бы, второстепенных по отношению к столь возвышенной идее различий, то насколько вероятно установление устойчивой основы единства в настоящее время? Интеграция каждого из этих двух типов пространства требует разных стратегий. Иллюзии правящих российских "демократов" связаны либо с постулатом демократической имманентности мирового порядка, якобы целиком построенного на взаимном согласии, а не на "римской идее" внешнего контроля со стороны сверхдержав, либо с постулатом американоцентричного мира, контролируемого из единого центра. Альтернативы российских державников - адептов жесткой геополитики - могут быть /23/ связаны либо с римской идеей сверхдержавы, организующей евразийское пространство согласно новому разделу сфер влияния между западным и восточным "Римом", либо с "романтической" геополитической концепцией государственного одиночества и самоизоляции России в мире, не имеющем гарантий.

 

 II. Геополитическое и цивилизационное самосознание России: точки пересечения

 Воюя с великими цивилизационными традициями во имя "интернационального единства" и создания "нового мира", большевистский режим создавал предпосылки обвальной архаизации - провала в этноцентризм и локализм, как только обнаружится тщета коммунистической утопии. Именно это и произошло сегодня. Стратегия евразийского строительства в постмодернистскую эпоху состоит в том, чтобы своевременно подготовить замену обесцененного новояза социалистического интернационализма языком, востребовавшим великие письменные традиции цивилизаций Евразии. Исцеление от тоталитарного недуга связано не с жесткой терапией вестернизации, а с созданием условий для восстановления собственных защитых сил незападных цивилизационных общностей. В чем может проявляться геополитическое сознание России в качестве сверхдержавы, характеризующейся острым чувством ответственности за наследуемого в течение /24/ веков евразийское пространство? Здесь невозможно игнорировать глобальные геополитические модели, разработанные Маккиндером, Спайкменом, Коэном и другими геополитиками. Речь идет не об искусственных конструкциях, а о прояснении, актуализации в нашем сознании реальной геополитической дифференциации мира, с которой мы так сжились, что не замечаем ее, как не замечаем нашего тела, пока оно еще в здоровом состоянии. Главная дихотомия, из которой исходят эти политологи, носит достаточно традиционный характер. Она связана с различием между морскими и континентальными державами. На глобальном уровне это означает деление мира на две полусферы: сухопутную (континентальную) и морскую. В контексте этого деления мира один регион выступает как имеющий ключевое значение - Евразия. Согласно геополитической теории, это - центровое пространство мира - хартленд, противопоставленный океаническому - римленду. Коренное различие между океанической сферой и евразийским хартлендом состоит в том, что первая является мозаичным, полицентричным пространством, тогда как второй образует монолит, представленный одной - двумя сверхдержавами. Не случайно главная забота держав атлантического "римленда" состояла в том, чтобы воспрепятствовать союзу "держателей" хартленда - Германии и России. Иными словами, в глазах западных геополитиков, угроза со стороны России связана с тем, что /25/ она является носителем евразийского монолита, геополитическая масса которого во много раз превышает разрозненную массу океанических государств. Ощущение этой асимметрии представляет собой основу геополитического толкования процессов новейшей истории, во многом альтернативного их цивилизованному пониманию. Так, например, три важнейшие события XX века - возвышение США, их растущее вмешательство в европейские дела на стороне морских держав - вплоть до политики "единого атлантического пространства"; наконец, интеграция стран Западной Европы могут быть поняты в свете единой логики. Речь идет о том, чтобы, наконец, уравновесить слишком "легкую" (атлантическую) часть Евразии с тяжестью восточного евразийского монолита. Это с одной стороны. А с другой - западная (океаническая) геополитика состоит в том, чтобы, по возможности, раздробить этот монолит, сначала путем противопоставления России и Германии - ведущих держав

хартленда, затем - отрыва Восточной Европы от России и, наконец, если представится возможность, то и дробления самой России - превращения ее в мозаичное пространство автономных регионов. Эту логику можно понять, если не упускать из виду моменты периодического "нависания" евразийского монолита над раздробленной Европой. Так было после 1812 года. Так случилось после 1945. Однако наглядность геополитических конструкций (глядя на карту, убеждаешься в физической "легковесности" Западной Европы /26/ по сравнению с хартлендом) может быть обманчивой. Трудность состоит в том, чтобы дать достоверный ответ на несколько важных вопросов. Во-первых, о сущности и назначении евразийского монолита. Не повлечет ли за собой его дробление такую нестабильность в Евразии, связанную с перманентными конфликтами множества безответственных этнократий, которая намного перевешивает неудобства, вызванные соседством слишком тяжелой (и, как выяснилось, архаически организованной) государственной массы? Во-вторых, является ли Россия главным или даже единственным носителем евразийского монолита, или, может быть, устранение ее в этом качестве повлечет за собой появление других претендентов, способных повести себя значительно менее предсказуемо? Если Евразия - монолит по существу, то вряд ли корректно связывать бытие этого монолита с одной только Россией: евразийская сущность может проявить себя и в иных формах, что доказано прошлым историческим опытом (в частности, Татаро-монгольской мировой империей). Сегодня претендентом на эту роль на Западе может стать Германия, а на Востоке - исламский фундаментализм, а в скором времени - Китай. В-третьих, насколько независимы интеграционные процессы в океаническом пространстве Запада и на континентально-евразийском Востоке? Не повлечет ли за собой дробление восточного пространства неожиданного, и явно не входящего в намерения стратегов дробления атлантического /27/ пространства? Некоторые несомненные признаки такой зависимости сегодня уже присутствуют. Еще в конце 80-х годов процесс европейской интеграции оценивался как идущий к благополучному итогу (Европа-92). Сегодня он явно застопорился и выглядит проблематичным, в первую очередь, по причине неясности перспектив государственной политики объединенной Германии, затем по причине неожиданно полученного нелегкого наследства в виде Восточной Европы, наконец, по причине возникновения крупного очага нестабильности на Балканах. Следует иметь в виду и то, что в политике действует логика "вызова и ответа". С позиций цивилизационного оптимизма США и Западу в целом выгодно иметь в лице России демократическую страну - надежного партнера, союзника и соучастника в строительстве нового мирового порядка. С позиций геополитического пессимизма дело выглядит иначе. Мышление, ориентированное на инварианты истории и географии, готово усомниться в том, что народы и культуры меняются к

лучшему. С этих позиций кажется более надежным не уповать на весьма проблематичную демократизацию в России, а лучше воспользоваться исключительно редким случаем и попытаться "дожать" бывшего противника, раздробив его пространство и тем самым уничтожив его бытие в качестве великой державы. Однако этот массированный вызов может получить столь же фундаментальный ответ. Стратегия расчленения России резко повышает вероятность активизации антизападных, /28/ авторитарно-восточных импульсов, наличествующих в ее традиции. Это крайне рискованно для самого Запада, если, конечно, не исходить из предположения, что поражение России окончательно и само ее существование как великой державы действительно подошло к концу. Но даже в этом случае, как уже говорилось выше, глобальный риск для Запада не устраняется, но лишь меняет свою форму: привычный и потому лучше прогнозируемый вызов со стороны России как сверхдержавы сменяется вовсе незнакомым и непрогнозируемым вызовом со стороны пока еще неизвестного наследника ее как держателя хартленда. Но остается и вопрос о путях России как субъекта геополитики в Евразии. Она, в первую очередь, не может игнорировать ни собственную геополитическую традицию, ни систему внешних ожиданий, обращенных к ней (негативно или позитивно) как держателю хартленда. Ей необходимо понять, что она не может самовластно, по произволу каких-либо элит, перейти из разряда континентальных держав - участников хартленда - в разряд океанических, относящихся к римленду. Здесь самые горячие намерения, касающиеся возвращения в Европу или послушного следования Америке, помочь не смогут. Пребывание в континентальном евразийском пространстве как неперерешаемая особенность российской судьбы накладывает свои ограничения на политический выбор и геополитическое творчество. У евразийского пространства есть своя геополитическая логика, которую невозможно /29/ игнорировать. Европеизация в одиночку означает разрыв с внутренним Востоком и в качестве ответа неизбежно провоцирует демонов фундаментализма. Но есть еще одно принципиальное соображение: то, что Восток прощает Западу, он не простит России. С Западом возможно размежевание, с Россией - либо единство, либо непримиримая вражда. Перипетии дружбы-вражды имеют своим основанием как цивилизационное сродство различных цивилизаций евразийского пространства, так и его географическую равнинную специфику. Спрятаться в Евразийском пространстве невозможно: оно является не мозаичным, а равнинным, предназначенным для единых больших решений. Американские федералисты - строители единого великого государства на просторах североамериканской равнины в этом отношении обладали безошибочным чутьем. Вот что писал Гамильтон: "Только человек, поглощенный утопическим философствованием, может серьезно сомневаться в том, что штаты при полной их самостоятельности ... будут вступать в частые вооруженные конфликты друг с другом... Ожидать дальнейшего развития гармонии между несколькими независимыми, суверенными государствами, ничем не связанными между собой, кроме общей границы,

значит закрыть глаза на неизменный ход человеческой истории и противопоставить себя накопленному опыту /30/ веков"2. Эти слова представляют собой образец вразумления, в котором так нуждается сознание, склонное к утопиям - в том числе современным утопиям по поводу "нового мирового порядка". Американские федералисты были не только знатоками человеческой природы, но и обладали отменной геополитической интуицией: они живо чувствовали диалектику дружбы-вражды, на которую обречены соседствующие народы, не разделенные естественными географическими границами. С этим связан особый цивилизационный "фундаментализм" - обостренное сознание североамериканской идентичности, являющееся основой государственно-политического единства сверхдержавы. Аналогичный фундаментализм укоренен и в евразийской цивилизационной традиции, принимая специфические формы в разные периоды истории. Фундаментализм русской идеи - энергетика русификации единого евразийского пространства. Когда эта идея, в ее конкретно-историческом воплощении, почему-либо терпит фиаско, заявляет о себе альтернативный тип восточного фундаментализма - энергетикой монголизации, исламизации, а вскоре, может быть, китаизации евразийского пространства. Сегодня вполне уже обнаружилось, что Запад готов активно использовать мусульманский фактор против России: это проявляется и в юго-славянском конфликте, и /31/ в поощрении пантюркистских притязаний Турции (в той мере, в какой они обращены в пространство СНГ). Это лишний раз доказывает иллюзорность западнического решения для России: "европейская семья" ее не принимает и готова за ее счет решать свои проблемы. Россия сталкивается сегодня с тремя типами вызова: вызовом со стороны Запада, готового вытеснить Россию с ее европейских границ; вызовом со стороны Востока, стремящегося вовлечь в сферу своего влияния не только "родственные" республики Средней Азии и Закавказья, но и соответствующие автономии, входящие в состав Российской Федерации; вызовом со стороны динамичного Тихоокеанского региона, готового к "мирной колонизации" нашего Дальнего Востока и Сибири. Следовательно, новый цивилизационный проект России - новейшее издание русской идеи - должен обладать потенциалом эффективного ответа на все три формы современного вызова. Перед лицом западного вызова России необходима идея евразийского устроения в двух планах - государственно-политическом и цивилизационном. Новый федерализм должен сочетать демократические автономии и самодеятельности регионов с единой государственностью. В едином цивилизационном пространстве (конституционно-правовом, экономическом, информационно-образовательном, научно- техническом и т.д.) - должно быть обеспечено единство и дифференциация составляющих его народов. Авторитарным /32/

этнократиям должна

______________________________

2 Гамильтон. Об опасности раздоров между штатами // Американские федералисты. М., 1990. С. 44.

противостоять концепция единых и неотчуждаемых прав человека, гарантированная евразийской конституцией. Идея автономии должна быть перехвачена у этнократии: вместо федерации наций с этнической доминантой должна строиться федерация штатов-регионов, объединяющих местное население безотносительно к этнической принадлежности. Только так можно примирить идею гражданских прав с идеологией автономизма. Приоритет единого пространства здесь означает и признание единых и неотчуждаемых прав человека и гражданина. Лишь при этом условии миссия России и Евразии снова совпадет с цивилизационной миссией Просвещения. В России со времен Петра I центр выступал носителем европеизма и универсализма, к которому тянулись наиболее мобильные группы населения всех регионов, кровно заинтересованные в едином цивилизационном пространстве. Центр, стягивающий наверх основные властные функции, отторгая их у местных администраций, тем самым усиливает на местах влияние принципов самодеятельности и неподопечности - неполитического образа жизни, свойственного нормальному гражданскому обществу. Сегодня мы наблюдаем прямо противоположное: отступление центра усиливает на местах переплетение политической и экономической власти, свойственное этнократическим деспотиям. Только организация единого открытого пространства в масштабе СНГ способна так перераспределить функции между гражданским обществом и государством, чтобы /33/ максимально высвободить на местах энергию массовой гражданской самодеятельности. Носители властных функций - политики и "воины" во всех республиках СНГ должны быть выведены из узкого этнократического пространства, где им грозит архаизация в духе восточных деспотий, и введены в пространстве "римской идеи" - единой большой цивилизации. Аналогичная стратегия имела место не только при организации Североамериканских Соединенных Штатов, но, с известными ограничениями, применяется и сегодня в процессе строительства объединенной Европы. Принципы деидеологизации, деполитизации и демилитаризации, столь необходимые при строительстве самодеятельных гражданских обществ, получили бы свое применение на местах - за счет сосредоточения функций Большого государства в едином центре. Интеграционная идея в Евразии должна быть современной, следовательно, учитывающей тенденции перехода от индустриального общества к постиндустриальному (информационному) и от технократического "модерна" к постмодернизму в культуре.

Идея "единой фабрики", воплощаемая Всесоюзными производственными объединениями, в отведенное ей время годилось на роль носителя хозяйственной интеграции (да и то на устаревшей государственно-монополистической основе). Для духовной интеграции народов Евразии требуется особая деятельность новой интеллектуальной элиты, способной расшифровать эту общность на языке гуманитарной науки и культуры. На эту /34/ необходимость указывал еще Н.Трубецкой, полагавший, что "с точки зрения единства многонародной евразийской нации надо пересмотреть целый ряд наук и построить новые научные системы в замену старых, обветшавших"3. Поиски евразийского единства и евразийской самобытности могут стать толчком для нового подъема гуманитарных наук и процессов их интеграции. Сегодня, в эпоху всемирного бума социальных и гуманитарных наук, рождается новый культурный стиль, сочетающий гуманистические универсалии цивилизации с чуткостью в отношении национальной и этнической специфики. Обратимся теперь к проблемам, связанным со второй формой вызова - со стороны мусульманского Востока, притяжение которого оборачивается центробежными тенденциями не только в регионах Средней Азии и Закавказья, но и образует так называемую "дугу стабильности", охватывающую северо-восточным концом все наше Поволжье и часть Приуралья. Проблемы эти уже обсуждались в русской культуре - достаточно вспомнить наших евразийцев 20-х годов, которые полагали, что решение

____________________

3 Россия между Европой и Азией. Евразийский соблазн. М., 1993. С. 98

 проблем "внутреннего Востока" лежит на том же пути, на каком возможно единственно кардинальное решение вопроса о русской цивилизационной самобытности. Надо отказаться от западного наследия петербургского периода русской истории как искусственного и вернуться к /35/ допетровскому "архетипу". Это возвращение будет вместе с тем и обретением утраченного единства восточно-славянского и туранского элементов, лежащего в основании российской государственности. Как писал Н.Трубецкой, "по целому ряду вопросов русская народная культура примыкает именно к востоку, так что граница "востока" и "запада" иной раз проходит именно между русскими и славянами, а иногда южные славяне сходятся с русскими не потому, что те и другие - славяне, а по- тому, что те и другие испытали сильное тюркское влияние"4. Это - решение с позиций стихии народной жизни. В нем чувствуется романтизация "малой народной традиции", против

о- поставляемой великой письменной традиции, идущей с Запада и связанной с волюнтаризмом вестернизации. Здесь инварианты, открываемые культурной антропологией и ориенталистикой, должны были служить своего рода залогом воскресения большой евразийской государственности. Противоположный подход связан с убеждением, что этнография разъединяет, а большая пись- менная традиция (а ныне информационная сеть) объединяет, открывая те универсалии мировой цивилизации, к которым тяготеет современная, посттрадиционалистская личность, а значит - наиболее просвещенные и мобильные элементы евразийского социума. Здесь возникают два вопроса: а) насколько великие письменные традиции - православная /36/ и мусульманская - обладают и сегодня потенциалом мощного надэтнического синтеза, достаточным для того, чтобы преодолеть практику племенной розни; б) насколько они взаимно совместимы и способны стать фактором цивилизационно-континентального синтеза - духовной основы евразийской интеграции. Несомненно, что мусульманская культура обладает мощным потенциалом надэтнического, континентально-цивилизационного мышления. Мусульманская "умма" - община верующих - понятие внеэтническое и ориентирует на цивилизационный тип общности. Этому типу в сущности противопоказан темперамент этнического сепаратизма. Соответствующие импульсы, ощущаемые в ряде регионов, связаны как раз с забвением великой письменной традиции, ориентирующей на межэтнический диалог. Мусульманское просвещение способно выровнять деформации этноцентризма и восстановить стиль континентального мышления. Кстати, этот цивилизационный анамнесис - припоминание великой письменной традиции - способен высветить некоторую общность истоков православной и мусульманской культур. Как отметил Тойнби, "когда ислам ощутил потребность в систематической теологии, исламские богословы обнаружили, как, впрочем, и их христианские предшественники, что им прежде всего следует обратиться к эллинской философии, а для этого исследовать некоторые эллинские первоисточники. Начиная с IX в.н.э. труды эллинских философов и ученых становятся частью признанного и даже обязательного /37/ аппарата исламской культуры, как они некогда стали частью христианской культуры"5. Речь идет не о новом теократическом симбиозе. Государственные системы должны оставаться светскими, поддерживать адогматическую терпимость в идеологическом и конфессиональном отношениях. Но основой духовного общения народов Евразии должна стать особая цивилизационная

"большая традиция", в которой евразийская общность предстает как общность судьбы, подтвержденная историей и географией огромного контитента. Еще евразиец Н.Трубецкой писал об этом: "В евразийском же братстве народы связаны друг с

____________________

4 Пути Евразии. Русская интеллигенция и судьбы России. М., 1992. С. 340.

5 Тойнби А. Постижение истории. М., 1991. С. 575. 6 Россия между Европой и Азией. Евразийский соблазн. С. 97.

 

другом не по тому или иному одностороннему ряду признаков, а по общности исторических судеб"6. Сегодня к обитателям постсоветсткого пространства, славянам и мусульманам, испытавшим тяготы хозяйственного развала и ужасы межэтнической вражды, расстающимися с иллюзиями в отношении помощи и солидарности дальнего зарубежья, постепенно возвращается спасительная цивилизационная интуиция - чувство евразийской идентичности и общности народных судеб. /38/

 

Вызов со стороны тихоокеанского региона

 В перспективе именно этот вызов является наиболее серьезным. Между странами тихоокеанского региона и соседствующей с ними зоной Сибири и Дальнего Востока образовался весьма сильный перепад давления. Во-первых, речь идет о демографическом перепаде: огромная концентрация человеческих масс в регионе тихоокеанского рывка контрастирует с разряженным демографическим пространством соседствующих областей России. (Численность нашего населения к востоку от Урала составляет всего 32 млн.). Объективно это создает предпосылки для массового наплыва энергичных мигрантов из Китая, Кореи и других стран Тихоокеанского бассейна. Во-вторых, речь идет о технологическом перепаде: наши Сибирь и Дальний Восток являются центрами устаревшего энергоемкого производства, которому предстоит массовое "вымирание". Это создает предпосылки для технологического натиска со стороны тихоокеанских центров постиндустриальных технологий. В-третьих, мы наблюдаем сегодня перепад в духовной сфере, в пространстве идей. В России сегодня остро ощущается дефицит общенациональной идеи, массовая дезориентация населения. Когда сталкиваются представители устойчивых, органичных культур, которые знают, чего они хотят, с духовно

дезориетированной массой, исход этой встречи легко предугадать. Здесь создалась острейшая проблемная ситуация для /39/ нашей страны. Давление Тихоокеанской цивилизации и вынужденный диалог с нею влекут за собой величайшую опасность для России, но одновременно дают ей новый исторический шанс. Сумеет наша страна утвердить себя в системе тихоокеанского цивилизационного рывка, подключиться к его мощной энергетике - это компенсирует все издержки проигранного соревнования с Западом и поражения в третьей (холодной) мировой войне. Не сумеет - тогда мощное давление с двух сторон - с Атлантики и со стороны Тихого океана вызовет неуклонное сужение геополитического пространства России. Проблема состоит в том, чтобы найти свой вариант тихоокеанской идеи. Политика форсированной модернизации по западному образцу провалилась - сегодня можно констатировать эту очевидность. Модернизация в Евразии состоит не столько в том, чтобы порознь уподобляться Западу, сколько в том, чтобы наладить плодотворное взаимодействие великих цивилизационных традиций - православной, исламской, буддистской, иудейской. Для того, чтобы наш новый консерватизм не деградировал в изоляционизм и провинциальное самобытничество, ему должно сопутствовать новое наведение мостов - уже не с атлантикой, а со странами Тихоокеанского бассейна. В глубинном социокультурном смысле - а именно социокультурное измерение является сегодня глубинным, вопрос состоит в том, уцелели ли у нас, в частности, к востоку от Урала, духовные основы здорового /40/  предприимчивого консерватизма. Можно ли утверждать, например, что сибирское и дальневосточное население России еще сохранило признаки немотствующего народа, связанные, в частности, с наследием старообрядчества: традиционное трудолюбие, аскезу и мораль, патриархальные предпосылки дисциплины и законопослушания, жажду духовной веры? Именно этими признаками современная тихоокеанская цивилизация отличается от атлантической, в значительной мере уже промотавшей свое протестантское наследие. Если эти признаки у нашего сибирского населения еще сохранились, если "сибирский миф" еще жив в нашей культуре (в суровую осень 1941 года он сыграл свою роль), то цивилизационный маневр, связанный с некоторым смещением центра тяжести с Запада на Восток нашей страны сегодня возможен. А тем самым возможно и творческое перерешение узловых проблем нашей реформы в духе сближения с тихоокеанской цивилизацией и ее моделью модернизации. Таким образом, евразийская геополитика упирается в проблемы социальной антропологии. Если прежний российско-евразийский социальный тип сохранился и воспроизводится в новых поколениях, то сохранится, в конечном счете (в обновленных, разумеется, формах) и большая российско-евразийская государственность. Если же сердцевина этого типа уже

разрушена и он окончательно вытесняется новым поколением "разумных эгоистов", то пространство государственности будет сужаться как шагреневая кожа - ее тяжелый /41/ свод некому будет держать. Концентрация "разумных эгоистов" в европейской части бывшего Союза несомненна. Менее ясным остается антропологическое состояние регионов к востоку от Урала - гигантской сибирской провинции. Может быть, духовное притяжение вулканического тихоокеанского региона ускорит процессы анамнезиса - припоминания собственной традиции великого сибирского первопроходчества. Весьма вероятно, что именно таким образом проявляет себя цивилизационный механизм "вызова и ответа". Неоконсервативная волна в Америке едва ли была бы возможна вне современного диалога цивилизаций, в частности, вне вызова со стороны Азии. Современный цивилизационный процесс имеет множество измерений: политическое, социокультурное, геостратегическое. В последнем качестве он предполагает сдвиг на Восток и переориентацию нашего общества с атлантической модели на тихоокеанскую, на активный диалог с дальневосточными соседями. Это требует соответствующих преобразований нашей международной политики, изменений системы приоритетов, новой концепции федерализма. Нынешняя наша "проатлантическая" ориентация - это политика наименьшего сопротивления. Она не предполагает особой мобилизации общества ни в политическом, ни в духовном отношениях. Между тем, ситуация глобального вызова, в которой сегодня оказалась наша страна, как раз требует предельной мобилизации. Вестернизированная политическая элита оказалась к этому неспособной. Следует /42/  ожидать в ближайшем времени решительной ротации элит, выдвижения на авансцену пока еще таинственного "второго эшелона", который российская цивилизация уполномочит для дела своего возрождения. Некоторые признаки общего социокультурного сдвига от лево-либерального к "неоконсервативному" комплексу сегодня уже имеются налицо. Это, в частности, проявляется в напряженных духовно-религиозных поисках, в возрождении "правого" гуманитаризма, в пробуждении провинций. Не хватает мощной мобилизующей надэтнической идеи, в которой нашла бы разрешение проблема евразийской идентичности - творческого прочтения нашей цивилизационной специфики. Но напряженная атмосфера ожидания такой идеи сама по себе многозначительна: общество уже готовится к крупномасштабному рывку.

 

Просмотров за 24 часа 0 всего 197
  << Пред   След >>
Понравилось? Поделитесь с друзьями!





Материалы данного сайта могут свободно копироваться при условии установки активной ссылки на первоисточник.

© Михаил Хазин, Андрей Акопянц 2002-2016


IN_PAGE_ITEMS=117771ENDITEMS GENERATED_TIME=2016.06.30 09.42.56ENDTIME
Сгенерирована 06.30 09:42:56 URL=http://worldcrisis.ru/crisis/117771/article_t?BOT=1