Мировой кризис - хроника и комментарии
Публиковать

Ближайший вебинар ДИСКУССИОННОГО КЛУБА

01 Мар, Воскресенье 20:00

Архив вебинаров



Новости net.finam.ru

Rambler's Top100 Rambler's Top100  
 


->

Маркс, Дарвин и "ночной сторож" из КГБ

Часть IX. Война с историей

Что бы вы сказали о любой работе, которая, во-первых, вообще не закончена (Маркс оборвал ее как раз на классовой теме), во-вторых, в своей большей части выходит после смерти автора и, в-третьих, дооформляется человеком, который, работая над неструктурированными рукописями, признает, что он почти ничего не понимает?

Задавая этот вопрос, я никоим образом не собираюсь принижать ценность «Капитала» Маркса. А также впечатление, которое этот «Капитал» произвел на несколько поколений. Я просто сообщаю необходимые сведения. Причем не для того, чтобы восполнить какие-то пробелы в чьем-то образовании, а для того, чтобы провести совершенно необходимые параллели в ключевом для нас вопросе о сводимости человеческой истории к грызне за средства существования, аналогичной той, которая породила эволюцию природной жизни в дочеловеческий период, а значит, и самого человека.

Кто проводил такие параллели? Сам Дарвин? Нет. Такую параллель настойчиво проводили апологеты того буржуазного общества, которое Маркс ненавидел и борьбе с которым посвятил свою жизнь и свое творчество.

А любое восклицание на тему «смотрите-ка, этот антибуржуазный Маркс утверждает и даже развивает всё то, о чем говорили и говорят главные певцы буржуазного общества» было для Маркса и нравственно неприемлемым, и политически смертельно опасным. Тем более, что, как мы убедились, он как политик остро конфликтовал с теми, кто, как и он, боролся с буржуазией. Любое подозрение по поводу того, что он развивает те же идеи, что и апологеты буржуазии, ставило Маркса под удар.

Но кто же развивал параллели между эволюционно значимой отвратительной оргией всепожирания и классовой борьбой, эти опасные для Маркса параллели, развитие которых было потом приписано Марксу? Причем настолько прочно приписано, что с этим очень трудно бороться.

Начнем с того, что эти параллели проводились всегда. В каком-то смысле это вообще одно из главных человеческих занятий — наблюдать животных и хмыкать: «Надо же, а ведь у нас-то — всё, как у них. Или у них всё, как у нас». Разве не на этом основана любовь к зоопаркам вообще и особое пристрастие посетителей зоопарков к наблюдению за обезьянами?

Легитимацией чудовищного звериного поведения пропитаны древнейшие поговорки. Например, «человек человеку волк». Этой легитимацией занимаются все певцы доминирования в человеке звериного начала, якобы удушаемого наиопаснейшим образом христианством, гуманизмом, защитой слабых, цивилизацией как таковой.

Но особо мощной эта легитимация стала в буржуазную эпоху.

Величайшим из легитиматоров, живших в эту эпоху, был, конечно же, английский философ XVII века Томас Гоббс (родился в 1588 году, умер в 1679 году). Перечислять собственно философские идеи Гоббса я не буду. Остановлюсь на его представлении о человеке, в основе которого, конечно же, тот параллелизм, который мы обсуждаем. Человек, по Гоббсу, подчинен своей низменной, естественной сущности, она же — природа человека. Гоббс стремился доказать, что человеком управляет естественный закон, то есть стремление к самосохранению и удовлетворению потребностей, что и порождает борьбу за средства существования, без которых невозможно ни самосохранение, ни удовлетворение потребностей.

При этом Гоббс, конечно же, понимал всю губительность для рода человеческого войны всех против всех, то есть абсолютного торжества доминирующего в человеке звериного начала. Поэтому он считал, что это начало надо сдерживать, понимая, что речь может идти только о сдерживании, а не о преодолении этого начала. Сдерживать это начало должен разум.

И не потому, что это начало ему претит, а потому, что разум позволяет очертить рамки, за пределами которых звериное стремление к завоеванию средств существования губительно для рода человеческого, а значит, и для каждого отдельного человека. Разум отдельного человека сдержать это начало не может. Нужен коллективный разум. Причем наделенный могучей силой. Такой разум, наделенный могучей силой, — это государство.

Государство вводит в определенные рамки звериную борьбу за существование. И одновременно у государства хватает мудрости понять, что звериное начало в человеке надо не подавлять, а использовать, вводя в определенные рамки. Тогда управляемая оргия взаимопожирания, она же — конкуренция, она же — рынок, может способствовать развитию. Причем, примерно так же, как природная оргия взаимопожирания способствует эволюции (я добавляю эту фразу об эволюции, потому что она является решающей для последователей Гоббса. Сам Гоббс жил до Дарвина).

В следующем, XVIII веке, эстафету Гоббса принимает Томас Мальтус — английский ученый, священник, демограф и экономист, родившийся в 1766 году и умерший в 1834 году. В 1798 году священник Мальтус издает свою знаменитую книгу «Опыт закона о народонаселении», в которой параллель между зверем и человеком проводится еще четче, чем у Гоббса.

Человек, как и зверь, борется за средства существования, но, к сожалению, скорбит Мальтус, в отличие от зверя, человек способен наращивать эти самые средства, используя свой разум, технику и так далее. Грызня между животными за средства к существованию ведется в условиях, когда суммарные средства существования не меняются. Соответственно, животные не могут выйти за рамки баланса рождений и смертей, задаваемого постоянностью тех средств к существованию, за которые они борются. Человек же может наращивать средства к существованию. Поэтому естественного баланса рождения и смертей для него недостаточно. Регуляторами становятся эпидемии, войны, голод.

Главное в книге Мальтуса не то, как именно соотносится рост народонаселения (количество двуногих разумных зверей) и рост производимых этим населением средств существования, по Мальтусу, количество двуногих разумных зверей растет в геометрической прогрессии, а средства существования растут в прогрессии арифметической. Но это сомнительная частность, к которой часто сводят содержание и пафос творчества Мальтуса. На самом деле и это содержание, и этот пафос никак не сводятся к двум прогрессиям.

Чем пафос отличается от содержания, надеюсь, понятно? Сообщая нечто, то есть выдавая некое содержание, вы почти всегда сами на что-то ориентируетесь и как-то ориентируете других. Вот это самое «ориентирую на что-то других», «вношу лепту в некое представление» я и имею в виду, когда говорю о пафосе.

Так вот, Мальтус, конечно, вносит лепту в идею параллелизма между борьбой зверей за средства существования и борьбой людей за те же средства существования. И он, конечно, стремится представить борьбу людей за средства существования как нечто основополагающее.

Чарльз Дарвин родился 12 февраля 1809 года и умер 16 апреля 1882 года. Это уже современник Маркса. Легендарный современник, по отношению к которому Маркс страдает от общественной недопризнанности, хотя он очень признан. Дарвин публикует свой основополагающий труд «Происхождение видов путем естественного отбора или Сохранение благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь» в 1859 году.

С работой Томаса Мальтуса «Опыт закона о народонаселении» Дарвин ознакомился в 1838 году, через четыре года после смерти Мальтуса. И обеспокоился. Ни Дарвин, ни Маркс, ни любой другой мыслитель нового времени, да и никакой ответственный мыслитель, в какую бы эпоху он ни жил, не могут сказать, что природные законы вообще не действуют на человека. Конечно же, действуют. Даже религиозные аскеты признают, что природные законы на человека действуют.

Другое дело, в какой степени эти законы действуют на человека. Оказывают ли они на него абсолютное роковое воздействие — или же человек может им противостоять? Это первый важный вопрос.

Второй же еще важнее первого. Как устроена та сфера собственно человеческого, используя возможности которой человек может противостоять природному? Вот в чем состоит этот второй, наиважнейший вопрос.

Человек формируется в противостоянии природному. Если эта сфера устроена так же, как и природная, или она является еще более неисправимо злой, чем природная, то человек не может бороться со злом. Ему не на что опереться в этом мире.

Глубоко религиозные люди скажут, что он должен опереться на иной мир. И тут опять начнется полемика: должен ли человек опираться на него в своей реальной жизни, в какой степени он должен на него опираться в реальной жизни, присутствует ли в этой реальной жизни иной мир (или, что то же самое, трансцендентное начало)?

Если оно не присутствует, а в этом — суть протестантизма, то как человек может на него опереться в этой — имманентной, а не трансцендентной — реальности?

Впрочем, все эти вопросы, имеющие огромное культурное, религиозное значение, здесь обсуждать не следует. Потому что никто не призывает к такому пересмотру марксизма, при котором Карл Маркс окажется стопроцентным религиозным аскетом.

Что же касается Дарвина и Мальтуса, то на их примере, на примере многих других можно убедиться в том, что религиозность создателей определенных представлений и парадигм не диктует создающим всё это людям каждую букву их сочинений.

Итак, Дарвин знакомится с трудами Мальтуса. Пугается того, в какой степени этот ученый сводит всё человеческое содержание к грызне за средства существования, и заявляет, что давление, порождаемое ограниченностью средств существования, порождает у человека новые умения и черты, наследуемые следующими поколениями.

Дарвин настаивает на том, что существуют социальные инстинкты. То есть что общественное чувство, которое мы уже обсудили, не является аморфным «нечто», а включает в себя ряд структур, имеющих регулятивное значение. Структуры эти наследуются, говорит Дарвин.

Регулятивную роль имеют инстинкты, которые включаются этими наследуемыми структурами как программы собственно человеческого поведения. К таким общественным инстинктам Дарвин относит любовь и взаимопомощь. Он утверждает, что именно эти инстинкты, возникнув у человека в результате эволюции, обеспечили ему господство над природой.

Дарвин делит человечество на две части:

Первая — это варварская часть (варварские расы). Эта часть человечества, утверждает Дарвин, в своей жизни не руководствуется в нужной степени положительными, собственно человеческими инстинктами любви и взаимопомощи.

Вторая часть человечества — цивилизованная, неварварская. Она руководствуется в нужной степени инстинктами любви и взаимопомощи.

Дарвин пишет: «В недалеком будущем, возможно, уже через несколько сотен лет, цивилизованные расы целиком вытеснят или уничтожат все варварские расы в мире».

Я не буду обсуждать, в какой степени этот тезис Дарвина определяется его принадлежностью к английской элите. В какой степени тут пафос этой элиты преобладает над содержанием. Я только подчеркну, что, по Дарвину, нет прямого параллелизма между людьми, на которых, помимо дочеловеческих законов природы, действуют еще и особые законы, самой этой природой созданные и породившие человечество, и природными существами, на которых действуют только законы борьбы за средства существования.

Причем только люди, которые бросили вызов дочеловеческой природе, и не подчинились ее зову, стали в полной степени людьми. Эти люди — цивилизованная раса, руководствующаяся законами любви и взаимопомощи. Степень цивилизованности тем больше, чем больше законы любви и взаимопомощи преобладают над природным зовом, то есть подчинением человека звериным законам борьбы за средства существования.

Варварская раса всё еще слишком сильно подчиняется природному зову, то есть борьбе за средства существования. И потому она эволюционно должна быть вытеснена поднявшейся на другую ступень цивилизованной расой, для которой звериный зов борьбы за средства существования не имеет решающего значения.

Вы нас зовете назад, предлагая руководствоваться звериным зовом, говорит Дарвин, но этот ваш призыв носит не эволюционный, а инволюционный, то есть регрессивный характер. И если ваш капитализм по своей сути является царством звериного зова, то есть грызни за существование, то он регрессивен, инволюционен, и будь он проклят.

Вдумаемся: даже Гоббсу нужен рынок регулируемый, потому что он понимает, что над царством звериного зова должно быть надстроено нечто.

Дарвин просто отрицает царство звериного зова, утверждаемое в человеческом мире. Кто же говорит об этом царстве как о чем-то желанном?

Один из тех, кто в ту же эпоху, что и Маркс, формировал общественное сознание совсем иначе, чем Маркс, — Герберт Спенсер, родившийся 27 апреля 1820 года и скончавшийся 8 декабря 1903 года.

Спенсер руководствовался пафосом так называемого невмешательства. Принцип невмешательства — это экономическая доктрина, требующая минимального вмешательства государства в экономику. Она была впервые обоснована Адамом Смитом, который при этом вносил в излагаемый принцип существенные гуманистические оговорки.

В дальнейшем эти оговорки были полностью отброшены, как и из эволюционной теории Дарвина, и экономика была описана как некая саморегулирующаяся система, которая сама находит эффективное равновесие и вторжение государства в которую может только погубить эту систему.

Государству вменяется принцип невмешательства, он же — laissez-faire (фр. позвольте-делать), и отводится роль "ночного сторожа".

Мне бы хотелось обратить внимание собравшихся на несколько фундаментально важных политических обстоятельств.

Обстоятельство N 1 — степень гипнотического господства принципа laissez-faire над сознанием всей нашей постсоветской властной элиты. Принцип laissez-faire, поверьте, я знаю, что говорю, въелся во всё ментальное, эмоциональное, политическое и чуть ли не физиологическое естество всей нашей актуальной элиты.

Весь позднесоветский период этот принцип проговаривался на разного рода площадках, размещенных внутри позднесоветского советизма. Таких площадок было много. Они были и в КГБ, и в армии, и в среде академической науки, и даже в ЦК КПСС. Поскольку речь шла о проговаривании чего-то запретного, то запретное приобретало характер символа веры. И одновременно символа принадлежности к сообществу прогрессивно мыслящих людей. Что только не накручивалось вокруг этого принципа!

В постсоветский период он приобрел еще более накаленно-категорический характер. Представитель нашей актуальной элиты может быть державником или даже империалистом, каковых немало. Но если он является представителем настоящей актуальной элиты, то есть человеком, в той или иной степени находящимся у руля, то его убежденность в абсолютности принципа laissez-faire должна быть и догмой, и руководством к действию (говоря так, я переиначиваю фразу Ленина «марксизм не догма, а руководство к действию»).

Узкое сообщество, находящееся у руля нашей экономики и не подпускающее никого кроме своих представителей даже в рулевую комнату, а не то что к самому рулю, всё должно быть накаленно «лесефэрическим». Настоящая математическая теория равновесия систем с ее паутинообразными моделями и прочими тонкостями ничего не меняет в сознании-«лесефэристов».

Согласно их представлениям, господствующим — и вам очень важно это понять! — на всех (!) этажах нашей власти и во всех (!) ее отсеках (хоть в военном, хоть в каком), каждый, кто посягает на принцип laissez-faire, — это нарушитель равновесия, дестабилизатор и диверсант.

Средоточием такого подхода является «Высшая школа экономики», которая является не просто одним из учебных заведений в России и не просто одним из привилегированных учебных заведений, и не просто кузницей кадров. Это одновременно церковь и инквизиция «лесефэризма». Представители этой церкви имеют потрясающее влияние на власть, запугивая ее тем, что если только нарушить данный принцип, то равновесие рухнет и возникнут пустые прилавки, настанет экономический хаос, повторится перестройка.

Какие бы меры — в основном трогательно минималистские — ни предлагали те или иные лица, как бы вхожие во власть, для того чтобы изменить устройство экономики, им отвечают: «Мы боимся! Мы поняли одно — что равновесие в экономике устанавливает только laissez-faire. Что любой отход от laissez-faire порождает неравновесие, то есть крах. Что лучше любое неблагополучие, чем этот крах. И идите от нас куда-нибудь подальше со своими предложениями, потому что в нас укоренен этот страх. И мы с этим страхом своим ничего поделать не можем. Мы не экономисты, мы ничего в ваших паутинообразных моделях не понимаем. Но через их рожи, зачастую нам ненавистные, на нас смотрит вся мировая мудрость laissez-faire. И нам страшно и стыдно пойти поперек этой мудрости, оказавшись в очередной раз провальными квазисоветскими дураками». Вот черта эпохи.

Обстоятельство N 2 — принцип laissez-faire есть прямое следствие принципа доминирования в человеческом обществе борьбы за средства существования. Говорится так: «Ну, хорошо. В каких-то сферах этот принцип, возможно, не вполне доминирует. Хотя мы-то видим, как он доминирует. Всё продается, всё покупается. Все жрут друг друга, как пауки в банке. Но предположим даже, что где-то это не так. Но ведь экономика — это средоточие всего, что связано с человеческим низом, с желудком, с добычей средств к существованию. Она-то адресует к самому что ни на есть природному в человеке. А в природе принцип борьбы за средства существования доминирует полностью. Значит, даже если в целом параллель между человеком и животным и несправедлива, то в том, что касается экономики, то есть самого животного в человеке, она уж точно справедлива».

Обстоятельство N 3 — всмотримся, как это соотносится с Дарвином, который утверждал, что только те расы, которые уйдут от принципа доминирования борьбы за существование и начнут ориентироваться на принцип любви и взаимопомощи, будут господствовать. Представьте себе теперь, что есть раса, желающая господствовать. Что она должна сделать? Она должна максимально изгонять из самой себя принцип доминирования борьбы за существование. И она должна максимально навязывать этот принцип тем расам, которые она собирается вытеснять. Кому в максимальной степени сейчас навязан этот принцип? России!

Обстоятельство N 4 — предположим, что Дарвин в его представлении о цивилизации и варварстве не прав. Хотя, по большому счету, он, конечно же, прав. Кто призывает к новому спасительному варварству, то есть к избавлению от принципов любви и справедливости как высшего ориентира, гарантирующего и благо, и победительность?

Ответ на этот вопрос очень важен.

В 1852 году, за семь лет до публикации «Происхождения видов» Чарльза Дарвина и первой версии «Капитала» Карла Маркса, английский философ и социолог Герберт Спенсер опубликовал статью «Гипотеза развития».

В 1858 году, за год до публикации «Происхождения видов» и первой версии «Капитала», Спенсер составляет план сочинения, которое должно стать главным трудом его жизни. Оно называется «Система синтетической философии». Спенсер планирует издать десять томов этой самой «Синтетической философии».

В 1862 году, через три года после опубликования «Происхождения видов» и первой версии «Капитала», Спенсер публикует свои «Основные начала» (буквально — First Principles — основные принципы). Это как бы особо сжатый вариант всего планирующегося десятитомника. Спенсер, создавая такой экстракт, копирует и Канта с его «Пролегоменами...» (у Канта есть большое сочинение «Критика чистого разума»; в «Пролегоменах» сжато формулируется то, что будет потом изложено в большом сочинении), и Гегеля с его «Феноменологией духа» (предваряющей его «Науку логики»).

Представьте себе жизнь — реальную жизнь, а не схему из хрестоматии. Как только Маркс признает, что борьба за существование является главным в человеческом обществе, он капитулирует перед Спенсером. Поэтому он пишет Вейдемейеру: не надо приписывать мне то, что сделали другие — Гизо и прочие. Я — другой.

Живая история мысли в принципе выглядит не так, как ее излагают даже хорошие хрестоматии. Она нестерильна, понимаете? Там страсти, конкуренция, эпоха, салоны, в которых они общаются, соседние комнаты, в которых над чем-то смеются и что-то обсуждают. Там еще кипит мысль.

И Маркс — живой человек, которому ничто человеческое не чуждо. У него есть честолюбие. У него есть собственные представления. Он ненавидит этого Спенсера. И больше всего он ненавидит буржуазию. Он просто не может повторять всё то, что тут же сдвинет его на территорию Спенсера. Поэтому он говорит Вейдемейеру: это — не про меня!

В 1864–1867 гг. в рамках задуманного десятитомника Спенсер публикует двухтомный труд «Принципы биологии». Первый из этих двух томов увидел свет в 1864 году, то есть буквально в тот же год, когда был опубликован доработанная версия «Капитала» Маркса (именно в этой версии мы его читаем и сейчас).

В 1870–1872 годы выходят два тома «Принципов психологии» Спенсера.
В период с 1876 по 1896 год Спенсер издает «Принципы социологии» в трех томах.
Наконец, в 1892–1893 гг. публикует два тома «Принципов этики».

Я хочу показать, во-первых, как плотно в силу таких датировок переплетаются в сознании современников исследования Маркса, исследования Дарвина, исследования Спенсера. А если к этому добавить еще и исследования немецкого мыслителя, филолога, композитора и поэта Фридриха Ницше (родившегося в 1844 году и умершего в 1900 году), то некое представление о том ритме эпохи, ритме борьбы идей, без которого нельзя понять ни Маркса, ни всех остальных, наверное, все-таки сформируется.

Я хочу показать, во-вторых, насколько инволюционно в дарвиновском смысле всё то, что предлагали и Спенсер, и Ницше, и другие мыслители, восхвалявшие жизнь человеческую как нечто очень сходное с природной схваткой за средства существования.

А теперь посмотрите на всё на это глазами Дарвина. Или любого представителя английской разведки. Что нужно сделать, чтобы скинуть народ (или какую-то часть общества) с той ступени развития, на которой он стоит, — на более низкую, превратить его в низшую расу, свести до звериного уровня? Нужно лишить его развивающих начал, основанных на инстинкте любви и взаимопомощи.

Если людей не развивать с опорой на чувства любви и взаимопомощи, говорил Дарвин, то они превращаются в животных, причем больных. А значит, любую нацию, лишенную этих развивающих начал, можно низвести до животного уровня. Люди, превращенные в животных, становятся низшей, менее эффективной расой, говорит Дарвин. И эта раса будет уничтожена, съедена, зачищена более высокой расой. Потому что высокоразвитое, согласно эволюционной теории, вытесняет низкоразвитое.

Как вы понимаете, этот принцип можно реализовать искусственно: достаточно внести в любые сообщества и народы запрет на любовь и сострадание, чтобы они тут же начали инволюционировать, то есть превращаться в животные стаи. А тот, кто превращает сообщества и народы в животные стаи, тем самым ослабляет их и возвышается над ними. И дальше уже может без особого труда уничтожить их.

Итак, Дарвин говорит, что расово высшее уничтожает (не сразу, за столетия) расово низшее. При этом высшая раса — это не какие-то там арийцы. Это те, чья жизнь выстроена сообразно инстинктам любви и взаимопомощи.

Теперь представьте себе, что кому-то нужно, чтобы его общество было поставлено выше, чем ваше общество. Но ваше общество находится на высокой ступени развития. Значит, субъект, вознамерившийся уничтожить ваше общество, начинает бомбардировать его множественными соблазнами, которые уничтожают в нем любовь и взаимопомощь. И ваше общество начинает инволюционировать, постепенно спускаясь на ступень более низкую, чем та, на которой стоит «бомбардирующий». И с того момента вас можно уничтожить.

Если же вам удается подняться на ступень более высокую, чем та, на которой находится ваш противник, то уже вы можете его уничтожить.

Тот, кто транслирует принцип laissez-faire, понижает этим коэффициент любви и взаимопомощи в обществе. А как только этот коэффициент понижен, общество ползет вниз, инволюционирует до животного состояния. Но регрессирующее общество гораздо легче уничтожить, превратить в слизь.

Сейчас на территории России производится ускоренный эксперимент по созданию слизи. Это реализованная антиутопия. Можем ли мы этому что-то противопоставить?"

Метафизическая война - Наш путь (продолжение — 11)
Доклад на зимней сессии Школы высших смыслов Александровское, январь 2015 года
Сергей Кургинян, газета «Суть времени» N114 от 11 февраля 2015 г.
Продолжение:
Наш путь (продолжение — 12) - Часть X. «Круг отчуждения»
Наш путь (окончание — 13) - Часть XI. Битва за смысл
 

P.S. Савельев С.В. - "Нищета мозга", 2014г.:

"После райского благополучия гоминиды прошли жестокий эволюционный фильтр, который привел к не­скольким важнейшим приобретениям мозга.

Впервые в эволюционной истории млекопитающих при помощи больших лобных областей мозга достиг­нута возможность обмена пищей не с детёнышами или репродуктивными самками, а между неродственными особями, объединёнными в социальную группу.

Лобные области стали той тормозной системой головного моз­га, которая позволила начаться искусственному внутри­видовому отбору по новым эволюционным принципам.

Для выживания наших социализирующихся предков было важнее сохранить умение делиться пищей, чем навык её успешной добычи и поедания в одиночку. На­чался скрытый искусственный отбор по социальному поведению, который создал новое направление в эво­люции лобной области человека.

Следовательно, лоб­ная область палеоантропов увеличилась в результате внутрипопуляционного искусственного отбора, так как разрушение социальной структуры сообщества было равносильно вымиранию".

"Мы научились делиться пищей, не съедать друг друга сразу после знакомства и жить большими группами. Эти революционные достижения в поведении были закреплены в строении мозга.

Изменились соотношения в размерах структур лимбической системы, появились основные поля лобных и нижнетеменных областей, которые заложили общие тенденции развития архетипа мозга современного человека.

Это означает, что нейромор­фологический субстрат для осуществления новых форм поведения у австралопитеков был закреплён генетиче­ски и передавался по наследству, а само поведение - ещё нет.

По каким-то причинам за длительный период сурового отбора генетической фиксации инстинктов социальных отношений не произошло.

Иначе говоря, очередной особенностью эволюции мозга человека стало появление наследуемых областей мозга, не за­полненных никакими инстинктами, но необходимых для жизни в сообществе.

Эволюционные новообразования мозга были бесполезны при использовании вне гоминидного сообщества. Их ценность заключена не в видоспецифических инстинктах, которые отсутствуют, а в совершенно новых качествах.

Некоторые лимбические структуры, лобные области и нижнетеменная кора большого мозга являются тем незаполненным объёмом нейронов, который необходим для запоминания и подражания со­циальным формам поведения в сообществе.

Если в ин­дивидуальном развитии не будет внешних условий для заполнения этих центров мозга социально значимыми навыками, то они так и останутся невостребованными. Доказательством этой точки зрения являются нередкие случаи развития детей вне человеческого общества.

Примером могут служить многочисленные современные «Маугли», попавшие в возрасте 3-4 лет в джунгли и прожившие там 5 лет и более. Эти дети и подростки хорошо адаптированы к существованию в условиях ди­кого леса, но не могут  приспособиться к жизни в чело­веческом обществе и быстро погибают.

Попытки психо­логов, психиатров и приматологов найти алгоритмы плавного перевода одичавших детей даже к упрощён­ным формам социального поведения оканчиваются не­удачей.

Существование необратимого одичания детё­нышей современного человека только подтверждает свободу эволюционно новых структур мозга от насле­дуемых видоспецифических инстинктов.

Следовательно, в головном мозге ранних гоминид сложилась ранее не существовавшая эволюционная си­туация. С одной стороны, из поколения в поколение наследуются значительные по объёму структуры голов­ного мозга. Однако, в отличие от неврологических об­разований других животных, эти области не несут в се­бе инстинктов или их компонентов, обеспечивающих врождённые формы адаптивного поведения.

При фор­мальном анализе структуры очевидно, что появляется некое энергетическое обременение мозга в виде гигант­ских невостребованных скоплений нейронов с неясными биологическими функциями.

С другой стороны, наличие большого, но незаполненного морфологиче­ского субстрата мозга необходимо для запоминания множества правил, приёмов и запретов поведения, воз­никающих в любом мало-мальски стабильном сооб­ществе. Вполне понятно, что длительное обучение, вос­питание и социализация детёнышей наших далёких предков без этих эволюционных приобретений были бы невозможны.

Таким образом, впервые в истории планеты по­явилась необычная связь между структурной эволю­цией мозга и социальным поведением приматов. По сути дела, биологическая ценность морфологических приобретений мозга возникала только тогда, когда конкретная особь проходила длительный путь обуче­ния и социализации в архаичном сообществе. Без обучения и приобретения опыта общения эти наследуе­мые структуры были бесполезны и даже вредны.

Последствия этих эволюционных достижений не­возможно переоценить. Сообщество поздних австрало­питеков стало переносить из поколения в поколение как врождённые, так и благоприобретённые формы пове­дения. Научение неким социальным правилам, которые можно назвать своеобразными «групповыми инстинк­тами», стало неотъемлемой частью выживания сооб­щества. Такое отделение социальных форм поведения и их инстинктивно-мозгового субстрата произошло в эволюции впервые.

До этой поры инстинктивно-гор­мональные программы поведения не исключали инди­видуальное научение и предполагали адаптацию конк­ретных действий к изменяющимся условиям среды. Тем не менее автономно выращенное животное не утрачивало инстинктивные формы поведения пол­ностью, как это происходит с человеком.

Возникновение независимого от генома особи наследования части поведения стало гигантским шагом как в снижении роли генетически детерминированных инстинктов, так и для дальнейшей эволюции головного мозга человека.

Сложилась уникальная ситуация, кото­рая невероятно ускорила изменения в социальной эволюции и предполагала невиданную возможность быстрой смены направления отбора.

По сути дела, окружающие условия или новое социальное правило могли за одно-два поколения радикально изменить значение любой формы поведения. Этот механизм позволял невероятно быстро приспосабливаться к изме­няющейся среде, мигрировать и адаптировать со­циальные отношения.

Собственно говоря, никакого развития общественного сознания никогда бы не возникло, если бы не сформировались области мозга, постепенно программируемые после рождения особи.

Окружающая среда, заполняя мозг правилами сообщества, формирует оптимальные условия как для социального развития, так и для морфологической эволюции центральной нервной системы.

В новой ситуации важную роль стали играть отношения внутри групп, способы заботы о потомстве и его обучение. Возникла биологически оправданная необходимость развития системы внутри­групповых отношений, что стало основой выживания.

Вполне понятно, что возникновение не врождённых, а благоприобретённых и социально наследуемых форм поведения привело как к положительным, так и к отри­цательным результатам. Их мы можем наблюдать в че­ловеческом обществе до настоящего времени.

Основ­ная скрытая проблема независимой от инстинктов части мозга людей состоит в бесконечной свободе её запол­нения. В зависимости от правил сообщества, семей­ных традиций и культивируемых законов в неё можно заложить любые полезные правила поведения и агрес­сивные нелепости.

Вообще религиозный фанатизм, непоколебимая убеждённость в каких-то знаниях, вера в коммунизм, свободную конкуренцию или в мировую справедли­вость являются набором социальных инстинктов, при­внесённых в мозг человека во время его формирования.

Особенно катастрофичны последствия раннего внушения рели­гиозных алгоритмов поведения. В человеческих сооб­ществах это наиболее эволюционно отработанная и со­вершенная система социальных инстинктов.

Религии сложились в условиях жесточайшей конкуренции и рассматривают любые компромиссные отношения только как способ подготовки к уничтожению конкурирующей системы социальных инстинктов.

По этой причине по­строение стабильных сообществ людей возможно лишь при контролируемом переносе в формирующийся мозг нерелигиозных правил поведения. Даже в такой ситуа­ции этнические особенности социальных инстинктов поведения гарантируют появление конфликтов. Они в сочетании с религиозными особенностями поведе­ния делают ситуацию неразрешимой.

Попытками создания искусственных социальных инстинктов интуитивно занимались в СССР. Методич­ное навязывание умозрительных ценностей гипотетического коммунизма снижало действие религиозных инстинктов, но не избавило общество от этих форм отношений.

На протяжении 70 лет более или менее удачно удавалось перемешивать врождённые формы поведения, системное принуждение, старые и вновь придуманные социальные принципы отношений.

Это дало отличные результаты в развитии новых типов гу­манистических отношений между людьми. Именно эти аспекты искусственно созданных социальных взаимо­действий между людьми были наиболее привлекательны в тот исторический период.

Однако медленное накопление в управлении страной активных особей с ар­хаичными биологическими инстинктами разрушило со­циалистическую систему.

Самой первой и наиболее эффективной системой является домашнее воспитание. Оно состоит в том, что молодая особь копирует слова, поступки, а затем и цен­ности, скрыто или явно культивируемые в семье. По­скольку этот процесс начинается очень рано и продол­жается от четверти до половины жизни, его воздействие нельзя недооценить.

Воспринятые в детстве социаль­ные инстинкты поведения сохраняются всю жизнь, даже если человек не может ими пользоваться на про­тяжении многих лет. Это говорит как о важности ран­него периода развития для восприятия существующих социально-инстинктивных форм поведения, так и о его уязвимости.

Семейные отношения - эффективный способ пере­дачи системных социальных инстинктов, что интуитив­но понимали строители коммунизма после переворота 1917 года. Стремясь радикально изменить приёмы и формы отношений, они создали вторую систему пе­реноса социальных инстинктов.

Именно по этой при­чине одним из основных приёмов воспитания нового сообщества стал принцип изолирования детей от тради­ционного семейного воспитания. Вся эта затратная воз­ня с яслями, детскими садами, школьными продлён­ками, детскими домами и пионерскими лагерями была просто необходима для выживания СССР. Эти занятия декларировали как государственную заботу о потомст­ве населения страны, что было чистой правдой.

Именно системная забота о воспитании и образовании детей и подростков сделала возможным осуществление глав­ной цели, заключавшейся в заполнении новыми социаль­ными инстинктами мозга подрастающих октябрят, пио­неров и комсомольцев - будущих коммунистов.

Во всех формах внесемейного воспитания и образования основой была идеологическая составляющая, которая при всех своих недостатках и убожестве давала пове­денческие плоды.

Дяденьки и тётеньки, страдающие от сопереживания чужим бедам, стремящиеся соблюдать сомнительные законы и искренне относящиеся к бедам страны, являются романтическим наследием системы советского контроля за поведением. Следы этого комп­лекса социальных инстинктов окончательно исчезнут только вместе с его носителями.

Многообразие наших предков, адаптированных к разным условиям обитания, стало бесценным субстратом для быстрой и эффективной эволюции мозга. Эти позитивные результаты отделе­ния специализированных областей мозга от их геном­ных программ поведения привели и к отрицательным последствиям.

Самый простой путь поиска калорийной и доступ­ной пищи в послерайский период вызвал каннибализм и появление крупных форм австралопитеков.

Социаль­ное наследование инстинктов таило в себе опасность спонтанного культивирования любых самоубийствен­ных форм поведения, которые приводили к массовому вымиранию.

Эта особенность нашего мозга и в на­стоящее время является основой для возникновения любой фанатичной убеждённости, вплоть до само­уничтожения. Вполне понятно, что при такой организации нервной системы потенциальная опасность появления самых диких форм социальных инстинктов сохраняется до настоящего времени.

Эта особенность нашего мозга разрушает наши человеческие начала в повседневной жизни, но именно она послужила причиной возникно­вения искусственного отбора - нового способа уско­рения эволюции.

Следует подчеркнуть, что изучение цитоархитектонических особенностей полей и подполей коры большого мозга человекообразных обезьян показало, что их изменчивость очень велика. Отдельные особи могут отличаться друг от друга по размерам специализированных полей и подполей мозга более чем в 2 раза.

Такая изменчивость позволяет даже среди близко­родственных особей получать гигантское разнообразие вариантов адаптивного поведения. С одной стороны, это отличное эволюционное свойство мозга, повыша­ющее вероятность появления наиболее приспособлен­ной особи при любых изменениях сообщества и окру­жающей среды.

С другой стороны, это потенциальный внутрисемейный кошмар, происходящий из реальной возможности возникновения колоссальных различий в организации мозга родителей и детей, дедов и внуков.

Эта структурная изменчивость является субстратом для врождённых и социальных инстинктов, что бесконечно отдаляет друг от друга ближайших родственников.

Из­менчивость мозга усиливалась многообразием сомати­ческих форм ранних австралопитеков, которая была наследием бесконтрольного райского периода. По­видимому, именно это соматическое многообразие смущает антропологов при построении генеалогиче­ского древа человечества.

Вторым источником полиморфизма популяций ран­них гоминид стала рассмотренная выше социальная система наследования поведения. Независимая от ге­нома передача инстинктивных по сути, но социальных по содержанию форм поведения стала как основой для быстрой адаптации ранних гоминид к изменяющейся среде, так и приспособлением для дальних миграций.

Генетический и социальный компоненты передачи клю­чевых форм поведения - базовые принципы эволю­ционной изменчивости.

Вполне понятно, что генетиче­ская составляющая наследуемых форм поведения очень стабильна и подвергается изменениям медленно и це­ной колоссальных физических потерь для каждого вида.

Социально наследуемые формы поведения, рассмот­ренные выше, очень легко модифицировать в любом поколении. Следовательно, такая двойственность пере­дачи различных типов инстинктивного поведения очень эффективна.

С одной стороны, генетическая детерми­нация врождённых форм поведения позволяет сохра­нять консерватизм проверенных временем инстинктов, с другой - социальная адаптивность межличностных отношений позволяет одифицировать их для каждого нового поколения. Несмотря на различия в свойствах, обе версии наследования поведения играют огромную роль в производстве себе подобных - главной цели эволюции человечества.

Иначе говоря, чрезвычайно важные способности по добыванию лимитированной пищи и её вкусовому ана­лизу играли меньшую роль, чем социальные отноше­ния, которые стали критерием выживания и переноса генома в следующее поколение.

Впервые в истории планеты было уравновешено видообразующее дейст­вие естественного и искусственного отбора.

У поздних гоминид максимальный репродуктивный успех со­путствовал лишь тому, кто мог не только добыть много еды, но и умело поделиться пищей с другими особями.

Индивидуальные способности формировать и поддер­живать устойчивые отношения внутри группы стали целью искусственного отбора.

Искусственный отбор внутри популяций был направлен в первую очередь на закрепление социальных форм поведения, которые приносили непосредственную пользу всем живущим совместно особям.

Намного большие по­следствия вызвал социально ориентированный отбор обладателей больших лобных областей. В результате этих событий наш несчастный мозг оказался в двойст­венном положении.

С одной стороны, он унаследовал инстинктивно-­гормональные ценности животного мира.

С другой стороны, в результате искусственного от­бора возникли развитые лобные области, которые, вы­полняя тормозные функции, позволяют поддерживать социальные отношения.

Эти центры мозга наделили человека не только достоинствами, но и недостатками.
Мы получили невероятное для биологического мира снижение агрессии, способность к обмену пищей с не­родственными особями и возможность формирования длительных социальных контактов. Вторичными произ­водными этих эволюционных приобретений стали гу­манистические идеалы, сопереживание, покаяние и раз­личные моральные правила.

Платой за эти достоинства были пассивность, кон­формизм и скрытые социальные системы подавления проявлений индивидуальных особенностей поведения. Кроме очевидных личностных потерь, возникли и скры­тые проблемы мышления. Самой значимой из них явля­ется двойственность сознания, которая тиранит наш несчастный мозг уже сотни тысяч лет."

Савельев С.В. - "Нищета мозга", 2014г.





>
Материалы данного сайта могут свободно копироваться при условии установки активной ссылки на первоисточник.

Change privacy settings    
©  Михаил Хазин 2002-2015
Андрей Акопянц 2002-нв.
Михаил Делягин

"Конец Эпохи. Том 2
Специальная теория глобализации"

pdf,fb2,epub - 800 страниц
Купить за 499р.



IN_PAGE_ITEMS=ENDITEMS GENERATED_TIME=2020.02.26 22.16.29ENDTIME
Сгенерирована 02.26 22:16:29 URL=http://worldcrisis.ru/crisis/1827433/article_t?IS_BOT=1