Мировой кризис - хроника и комментарии
Публиковать



Новости net.finam.ru

Rambler's Top100 Rambler's Top100  
 

->

К истории последних ленинских документов: Из архива писателя А. Бека


Выражаю огромную благодарность Брянской областной научной универсальной библиотеке им. Ф. И. Тютчева http://libryansk.ru/ и лично отзывчивой сотруднице Анне Бессакирной за любезно предоставленную копию статьи.

Татьяна Бек, Владлен Логинов. К истории последних ленинских документов: Из архива писателя А.Бека, беседовавшего в 1967г. с личными секретарями Ленина // Московские новости.1989. N 17. С. 8-9.

Александр Бек был талантливым писателем. Его «Волоколамское шоссе», «Жизнь Бережкова» широко известны. Но был у него и другой удивительный талант - умение разговорить собеседника. Как сам он не без гордости заметил: «Могу разговорить телеграфный столб». Лучшее тому доказательство - публикуемые ниже записи бесед писателя с сотрудницами секретариата Ленина Л. А. Фотиевой и М. А. Володичевой. Если запись разговора с Володичевой была зафиксирована на магнитофонной пленке, и затем расшифрована Беком, то диалог с Фотиевой он конспективно записывал сам, а затем сразу восстановил, вкрапляя в текст свои краткие комментарии.

Фотиеву и Володичеву в 50-60-е годы пытались разговорить многие. Мало кому это удалось, Фотиева, например, до конца своих дней оставалась «закрытым человеком». Она была уверена (и говорила мне об этом), что еще в 30-е годы во время ремонта в ее квартире в «доме на набережной», не таясь, установили подслушивающие устройства. И десятки лет она жила в твердом убеждении, что любое ее слово, даже сказанное шепотом, фиксируется. И уцелеть можно только ценой молчания.

Все, что они рассказали А. Беку в 1967 году для того времени было сенсацией. «Личные секретари Ленина», десятилетиями клявшиеся на юбилейных вечерах в верности Ильичу, они поведали писателю о той незавидной роли, которую пришлось им сыграть в самые трагические для Ленина дни.

Сегодня сам факт передачи в руки Сталину Володичевой первой части «завещания», а Фотиевой - последующих подтвержден документально. Это и позволило Сталину «подготовить» партию. 27 января 1923 года во все губкомы РКП пошло письмо Политбюро и Оргбюро ЦК по поводу последних ленинских статей, смысл которого вполне укладывается во фразу Сталина, сказанную Володичевой: «Это говорит не Ленин, это говорит его болезнь...». И подписали это письмо все соратники Ильича.

А в октябре 1923-го, уже по другому поводу, Н. К. Крупская написала: «... ссылки на Ильича были недопустимы, неискренни... Они были лицемерны... Я думала: да стоит ли ему выздоравливать, когда самые близкие товарищи по работе так относятся к нему, там мало считаются с его мнением, так искажают его?».

В списке этих «товарищей» Л. А. Фотиева и М. А. Володичева стоят отнюдь не на первом месте. И запись беседы с ними это уже чисто человеческий документ. И лишнее доказательство того, что правда всегда - рано или поздно - выходит наружу

Владлен Логинов
доктор исторических наук

Из беседы А. Бека с Л. Фотиевой (20 марта)

Ко мне она была хорошо расположена. Еще по телефону сказала, что «с восторгом» читала мое «Письмо Ленина» (Рассказ А. Бека, написанный в 1937 г., а опубликованный в 1956-м). Назначила встречу. Ей уже за 80, однако вполне бодра. Я по своему обычаю пошел прямо к цели. Сказал, что хотел бы расспросить о многом-многом, но, зная, как она занята, ограничусь лишь главными вопросами, такими, которые лишь она одна может прояснить. И сразу спросил:

— Как могло случиться, Лидия Александровна, что письма, которые диктовал Ленин незадолго до смерти, письма, направленные против Сталина, оказались чуть ли не в тот же самый день в руках у Сталина?

Вопрос привел ее в замешательство.

— Откуда вы зто знаете? Какие письма?

Я сказал, что существует запись воспоминаний Володичееой, где рассказывается, как она передала Сталину то, что продиктовал ей Владимир Ильич, и Сталин ей сказал: «Сожгите»..

— Володичева — больной человек. Она ничего не передавала. Какие письма?

— Насколько помню,— отвечаю,— речь шла о письме о национальностях («К вопросу о национальностях или об «автономизации»). А потом и о «завещании» («Письмо к съезду»).

— Нет, «завещания» Сталии не знал. А письмо о национальностях? Погодите, сейчас вспомню... Это было перед XII съездом партии. Да, да. Письмо Ленина было адресовано съезду. Это были очень напряженные дни, 15 и 16 апреля. Выяснилось, что официально письмо Ленина не посылалось в ЦК. И поэтому надо было сделать препроводительное письмо. По настоянию Марии Ильиничны (Ульяновой) письмо Ленина направляется в ЦК для оглашения на съезде, как он этого хотел. Но на съезда не огласили, а прочитали на «синих конвертах» (так некоторые наши грамотеи называли «сеньорен-конвент»).

— Позвольте, Лидия Александровна, но Сталин-то давно знал об этом письме. Кам оно к нему впервые попало?

Опять замешательство.

— Возможно, Крупская передала Буду Мдивани. ( Мдивани — один из руководителей грузинских коммунистов. Обвинялся Сталиным в «национал-уклонизме»). Ведь Ленин выступил за них. Помните его последнюю телеграмму? «Готовлю для вас статью и речь»... А Мдивани, возможно, стал распространять.

— Однако же Володичева в своей записи прямо говорит, что она передала письмо в руки Сталину.

— Нет, это неверно. Погодите, дайте-ка вспомнить. Я два раза была в это время у Сталина. Первый раз насчет яда. Но об этом писать нельзя. А второй раз... Да, да вспомнила. Я сама передала письмо Ленина о национальностях.

— То есть сразу после того, как он продиктовал?

— Да. Могу вам рассказать. Только на записывайте. И если вздумаете опубликовать, то отрекусь.

— Да что вы, какая публикация. Мне это необходимо просто уяснить.

— Так вот. Сначала о яде. Еще летом (1922 г.) а Горках Ленин попросил у Сталина прислать ему яда — цианистого калия. Сказал так: «Если дело дойдет до того, что я потеряю речь, то прибегну к яду. Хочу его иметь у себя».* Сталин согласился. Сказал: «Хорошо». Однако об этом разговоре узнала Мария Ильинична и категорически воспротивилась. Доказывала, что в зтой болезни бывают всяческие повороты, даже потерянная речь может вернуться. В общем, яда Владимир Ильич не получил. Но после нового удара он в декабре под строгим секретом опять послал меня к Сталину за ядом. Я позвонила по телефону, пришла к нему домой. Выслушав, Сталин сказал:

— Профессор Ферстер написал мне так: «У меня нет оснований полагать, что работоспособность не вернется к Владимиру Ильичу». И заявил, что дать яд после такого заключения не может.

Я вернулась к Владимиру Ильичу ни с чем. Рассказала о разговоре со Сталиным.

Владимир Ильич вспылил, раскричался. Во время болезни он часто вспыхивал даже по мелким поводам: например, испорчен лифт, (он был вспыльчив смолоду, но боролся с этим).

— Ваш Ферстер шарлатан,— кричал он.-— Укрывается за уклончивыми фразами.

И еще помню слова Ленина:

— Что он написал? Вы это сами видели?

— Нет, Владимир Ильич. Не видела.

И, наконец, бросил мне:

— Идите вон!

Я ушла, но напоследок все же возразила:

— Ферстер не шарлатан, а всемирно известный ученый.

Несколько часов спустя Ленин меня позвал.

Он успокоился, но был грустен.

— Извините меня, я погорячился. Конечно, Ферстер не шарлатан. Это я под горячую руку.

Второй раз (после разговора о яде) я обратилась к Сталину насчет письма о национальностях, которое продиктовал Владимир Ильич. Но тут я уже у него не была, а позвонила по телефону: «Товарищ Сталин, Владимир Ильич только что закончил письмо политического характера, в котором обращается к съезду. Я считаю нужным передать его в ЦК». Сталин ответил: «Ну, передайте Каменеву». (Они тогда были вместе). Я так и сделала. Потом по поручению Владимира Ильича я ходила к Троцкому, передала ему это письмо и записку Ленина. Он просил Троцкого взять на себя защиту его взглядов, но Троцкий уклонился. (Ленин просил Троцкого взять на себя защиту «грузинского дела» на пленуме ЦК партии. Троцкий, ссылаясь на болезнь, ответил, что он не может взять на себя такое обязательство ).

— А Сталину вы, Лидия Александровна, звонили не по поручению Владимира Ильича?

— Нет, Владимир Ильич об этом не знал.

— Почему же вы его не спросили?

— Мы вообще не задавали ему вопросов. Нельзя было его волновать.

— Но потом информировали его?

— Нет. Это его взволновало бы.

— Но вы могли обратиться к Надежде Константиновне. Могли спросить ее мнение, посоветоваться с ней.

— Надежда Константиновна не всегда вела себя, как надо. Она могла бы проговориться Владимиру Ильичу. Она привыкла всем делиться с ним. И даже в тех случаях, когда этого делать нельзя было.

— Например?

— Например, зачем она рассказала Владимиру Ильичу, что Сталии выругал ее по телефону? (Сталин грубо обругал Крупскую и угрожал ей Контрольной комиссией за то, что она 21 декабря записала под диктовку Ленина письмо Троцкому по вопросу о монополии внешней торговли). Это страшно взволновало Владимира Ильича. Он написал (вернее, продиктовал Володичевой) резкое письмо Сталину. И ждал ответа. Ждал по минутам. А Володичева не решилась отнести письмо Сталину, такое оно было резкое. И только на следующее утро я узнала, что письмо еще лежит у нас. Велела Володичевой отнести. И она принесла Владимиру Ильичу ответ Сталина. А Владимир Ильич уже извелся.<...>

*)В ноябре 1911 года с помощью цианистого калия покончили с собой Поль Лафарг и его жене Лаура (дочь Маркса). В предсмертном письме П. Лафарг писал: «в здравом уме и твердой памяти я убиваю себя раньше, чем неумолимая старость отнимет у мена одну за другой все радости и удовольствия жизни, разрушит мои физические силы и умственные способности, парализует мою энергию и мою волю и сделает меня бременем для других и для самого себя». Н. Крупская писала, что эта смерть произвела на Владимира Ильича сильное впечатление. Ильич говорил: «Если не можешь больше для партии работать, надо уметь посмотреть правде в глаза и умереть так, как Лафарг».

Из беседы А. Бека с М. Володичевой (март)

— Мария Акимовна, расскажите о письме Ленина к Сталину, когда тот нагрубил Крупской.

— Я пошла к Крупской и напомнила ей, что Владимир Ильич ждет ответа от Сталина, беспокоится. И этот аргумент, по-видимому, подействовал. В моих личных записях сохранился рассказ о посещении Сталина.

Передавала письмо из рук в руки. Я просила Сталина написать письмо Владимиру Ильичу, так как тот ожидает ответа, беспокоится. Сталин прочел письмо стоя, тут же при мне, лицо его оставалось спокойным. Помолчал, подумал и произнес медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, делая паузы между ними: «Это говорит не Ленин, это говорит его болезнь». И продолжал: «Я не медик, я—политик. Я Сталин. Если бы моя жена, член партии, поступила неправильно и ее наказали бы, я не счел бы себя вправе вмешиваться в это дело. А Крупская — член партии. Но раз Владимир Ильич настаивает, я готов извиниться перед Крупской за грубость».

— Почему вы запомнили эти слова, они у вас записаны?

— Они где-то у меня записаны, да. Я их забыла совершенно, потом я стала их вспоминать!

— И нашли эту запись? Да?

— Вот я ее-то и искала сейчас, в черной книжечке записано.

— Мария Акимовна, это письмо не публиковалось, оно где-то существует?

— Его ответ, его письмо должно было существовать. Оно было положено, как не прочитанное Владимиром Ильичом, в сейф, в ящичек, который был закрыт на ключ.

Но я не знаю, как передавалось наследство, не знаю, кто присутствовал, кто передавал, каким образом это происходило, куда попало это письмо.

— Вы точно записали то, что сказал Сталин?

— Часть он говорил, а часть он диктовал. Помню то, что диктовал, и то, что говорил. Мне кажется, что эти первые слова он просто сказал. <...> Я записала коротенький ответ Сталина Владимиру Ильичу — и так волновалась, что у меня что-то невероятное было с почерком, сама удивлялась, какие каракули.

— Мария Акимояна, раньше публиковалось, что Ленин узнал о стычке Сталина и Крупской перед 23 декабря. А выясняется, что это было только 5 марта... Когда он письмо написал? Когда продиктовал вам письмо по поводу Крупской?

— Возможно, он знал это раньше. А письмо написал 5 марта. <...>

Итак, я записала коротенький ответ Сталина Владимиру Ильичу. Уйдя от Сталина, я отправилась... на квартиру к Каменеву. Мне посоветовали это мои товарищи, в частности Мария Игнатьевна Гляссер. (М. Гляссер— одна из секретарей Ленина). Она сказала, что обязательно нужно зайти и показать это письмо Каменеву, потому что Сталин может написать такое, что вызовет беспокойство Владимира Ильича. Каменев его прочитал и вернул мне со словами, что письмо можно передать. После посещения Каменева я вернулась к себе в секретариат. Но письмо не было передано, потому что уже было поздно: Владимиру Ильичу было плохо.

Потом я спросила Марию Ильиничну, как Владимир Ильич себя чувствует. Она говорит, что он чувствует себя плохо. Я знала, что письмо это не было передано. Вернее, нельзя сказать, знал ли Ленин об ответе Сталина, с точной достоверностью. Да, впоследствии, когда мы были на даче, когда ему стало лучше, это было возможно. Но возможно, а не точно! Не точно — потому что официально стало известно, что Владимир Ильич 6 марта или даже уже 5-го был не в состоянии ни читать, ни работать, ни кого-то принимать, ни что-то предпринимать. С ним нельзя было связаться. И как было с Надеждой Константиновной — это тоже неизвестно. Во всяком случае Мария Ильинична мне сказала, что Ленину плохо. Все мы глубоко переживали болезнь Ленина и в то же время мы заражались тем мужеством, с которым он переносил свое состояние, бодростью его духа.

— А что за телефонный разговор был у Марии Ильиничны Ульяновой со Сталиным?

— Я не присутствовала около телефона при этом разговоре Марии Ильиничны со Сталиным. Во всяком случае мне товарищи передавали, что она по телефону кричала на Сталина: «Тогда я обращусь к помощи московских рабочих! В каком случае? Чтобы они научили вас, как нужно заботиться о Ленине».

Сталин категорически возражал против того, чтобы Ленина беспокоить, а Мария Ильинична, очевидно, стояла на другой точке зрения. <...>

Из беседы А. Бека с Л. Фотиевой (20 марта)

— Лидия Александровна, это же (письмо Ленина Сталину 5 марта 1923 г.) случилось позже того, как вы передали письмо о национальностях.

— И что же?

— То есть, возможно, несдержанность Надежды Константиновны уже проявлялась как-нибудь и раньше?

— Нет, не помню.

— Тогда почему же все-таки вы с ней не посоветовались?

— Я вообще не была в подчинении у Надежды Константиновны и не спрашивала ее разрешений.

— Но ведь письмо Ленина («К вопросу о национальностях или об «автономизации») было направлено против Сталина?

— Не только против него. Также и против Орджоникидзе и Дзержинского.

— Да, да, но главным был все-таки Сталин, вы передаете ему. То есть заблаговременно вооружаете его.

— Ах, вы не понимаете того времени. Не понимаете, какое значение имел Сталин. Большой Сталин. (Она не сказала: «великий», сказала: «большой».).

— Это я понимаю. Но хоть бы посоветовались с Марией Ильиничной.

— А Мария Ильинична вообще ничем не распоряжалась. Все предоставляла Надежде Константиновне. Однажды Мария Ильинична еще при жизни Владимира Ильича сказала мне: «После Ленина в партии самый умный человек Сталии».

Потом Фогиева привела еще аргумент в защиту своего поступка:

— Если бы Владимир Ильич был здоров, то он обязательно пригласил бы Сталина и поговорил бы с ним. А тут письмо заменило разговор.

— Почему же об этом ничего не сказано в дневнике дежурных секретарей? (Дневник опубликован в 45-м томе Полного собрания сочинений Ленина).

— Туда мы писали вовсе не все. Только потом начали писать подробно, включая свои впечатления от встреч с Владимиром Ильичем.

— А почему, Лидия Александровна, в дневнике ничего не записано о том, что Владимир Ильич продиктовал последнюю часть «завещания», то есть ту часть, где говорил о Сталине?

— Это было секретно. Поэтому я и не занесла.

— Но и предыдущие части тоже были секретными.

Она не ответила. Я продолжал:

— А Володичева рассказывает, что и «завещание» ему было известно. Она сама, кажется, передавала. И Сталин сказал: «Сожгите».

— Володичева — больной человек. Ничего этого не было,— и неожиданно нервно:— Уходите, уходите с вашими вопросами!

Я успокоил ее:

— Я же не собираюсь этого публиковать. Я же пишу роман. И просто уясняю обстановку. И вы, Лидия Александровна, уже так много мне дали. Каждое ваше слово для меня ценно.

Она смягчилась.

— Ну хорошо. Спрашивайте, спрашивайте.<...>

Я перевел разговор на Сталина и Надежду Сергеевну Аллилуеву.

— Вот у вас работала Надежда Сергеевна. Какова она была из себя?

— Красивая, очень красивая. Грузинские глаза (дед — грузин), почти всегда красивая, но иногда неинтересная. Вдруг проступало что-то грубое. Сталин с ней бывал очень груб.

— Что значит груб? Как именно? «Убирайся вон»? «Пошла к черту»? «Дура»? Так?

— Нет, это не грубость. Между прочим, Сталии всегда говорил тихо.

Когда родился Вася, Сталин перестал с Надей разговаривать. А у них повелось так: он называл ее на «ты», а она говорила ему «вы». Не разговаривал целый месяц. Она решила уйти от него, переселиться к отцу. Произошло наконец объяснение. Сталин сказал, что обижен на нее за то, что она говорит ему «вы». После этого и она перешла на «ты». И помирились.

Он ее загружал разными делами. И диктовал ей свои статьи. Она и его гостей должна была принимать, и работала машинисткой в секретариате Ленина. Однажды пришла — и, взволнованная, сказала, что уходит с работы. Так он ей велел. Не оставалось у нее времени для него. Я пошла к Владимиру Ильичу и рассказала ему. Владимир Ильич сказал;

— Если она завтра не выйдет на работу, сообщите мне, я с ним поговорю.

Однако она вышла. Я сказала об этом Владимиру Ильичу. Он произнес:

— Азиат.

В 1921 году комиссия по чистке исключила ее из партии. Исключила за пассивность. Были провокационные вопросы. Она должна была ответить, что является женой Сталина. Потом Владимир Ильич написал письмо с просьбой о восстановлении ее в партии.<...>

продолжение следует...








Материалы данного сайта могут свободно копироваться при условии установки активной ссылки на первоисточник.

©  Михаил Хазин 2002-2015
Андрей Акопянц 2002-нв.


IN_PAGE_ITEMS=ENDITEMS GENERATED_TIME=2017.09.22 06.00.26ENDTIME
Сгенерирована 09.22 06:00:26 URL=http://worldcrisis.ru/crisis/2803662/article_t?IS_BOT=1