Мировой кризис - хроника и комментарии
Публиковать



Новости net.finam.ru

Rambler's Top100 Rambler's Top100  
 


->

Полторы России Технологии доминирования и социальные порядки


Россия-77: Режимы и цифры

Президентские выборы 2018 года все же принесли сенсацию. Дело не в том, что результат Путина превзошел результаты прошлых голосований, а в том, что сама цифра 77% на федеральных выборах в России никогда раньше не встречалась, и ее явление указывает на переход к новому состоянию и политического режима, и стоящего за ним социального порядка.

Вообще, формальный показатель исхода выборов — процент голосов победителя — вполне достоверный индикатор того, как реально распределена власть в обществе. Если говорить о поляризованных выборах (президентских выборах с двумя кандидатами или парламентских, где основной партии противостоит оппозиция), то можно выделить несколько интервалов, ассоциируемых с разными политическими и социальными порядками.

Так, результат, тяготеющий к рубежу 50% и укладывающийся в интервал примерно до 60%, свидетельствует в общем случае, что доступ к ресурсам у разных политических коалиций и конкурирующих элитных групп если не равный, то, во всяком случае, вполне сопоставимый. Он означает, что существуют мощные группы в элитах, поддерживающие противостоящие коалиции; эти коалиции институализированы, располагают развитыми сетями медийной поддержки; и существует (даже если не реализуется) значимая вероятность перехода власти по итогам выборов. А ее наличие заставляет профессиональную бюрократию во всяком случае поддерживать дистанцию в отношениях с политическими и элитными кланами. В результате патронажные сети строятся преимущественно на покупке лояльности, а не на принуждении.

В общем, такие исходы свидетельствуют о конкурентности политического режима, хотя не обязательно о том, что в стране демократия. Напротив, целый большой класс режимов в мире принадлежит как раз к разряду конкурентных недодемократий, где конкурентность соседствует со слабым правопорядком и слабыми институтами. К нему некогда относилась Россия, к нему относится Украина и целый ряд стран Латинской Америки.

Вторым классообразующим значением можно считать цифру квалифицированного большинства — 66%. Это режимы, в которых доминирующий игрок получает на выборах результат в диапазоне 60–70%. Здесь вероятность победы оппозиции на выборах отсутствует, а результат свидетельствует об устойчивом неравенстве в доступе к ресурсам политических коалиций и элитных групп. Вместе с тем около трети населения здесь голосует за другие партии, а значит, оппозиция легитимна и устойчива — она неотъемлемый элемент политического пейзажа, располагает поддержкой части элитных групп и ресурсами, хотя и недостаточными для победы, но достаточными для поддержания собственной инфраструктуры. Здесь существует значимый сегмент оппозиционных медиа.

В этот разряд в основном попадают режимы, которые Стив Левитски и Лукан Уэй назвали «конкурентными авторитаризмами». Фундаментальной целью такого режима является создание гарантий неперехода власти по итогам выборов, что необходимо для формирования устойчивых клиентел — клиенты должны быть уверены, что патрон не лишится полномочий и ресурсов в следующем году.

Наконец, следующий регистр — это режимы, где инкумбент или доминирующая партия из раза в раз получают на выборах 75–85%. Здесь речь идет не об устойчивом доминировании, а о подавляющем преимуществе, гегемонии. Такие исходы свидетельствуют, что оппозиция маргинальна и подвергается систематическим притеснениям; в отношении нее практикуются как мягкие, так и жесткие репрессии. Элитные группы не оказывают ей значимой поддержки и ограничены в использовании ресурсов. Патронажные сети поддерживаются при помощи насилия не меньше, чем за счет покупки лояльности. А сегмент независимых медиа слаб и маргинален. Выборы не имеют даже видимости конкуренции — главному кандидату противостоят малозначимые договорные фигуры. Такие режимы именуют полными авторитаризмами. Они являются переходной формой к полной гегемонии — режимам, практикующим на выборах результаты победителя в 90 и более процентов.

Россия за почти 30 лет своей постсоветской истории прошла путь от первой группы конкурентных недодемократий в 1990‑х годах (исходы выборов в диапазоне 50–60%, см. рисунок 1), через вторую стадию конкурентного авторитаризма (исходы выборов 2004–2012 годов в диапазоне 60–70%) и стоит на пороге перехода в третью — полных авторитаризмов. Именно в этом состоит историческое значение путинского результата 2018 года. Пока он является однократным, а вопрос, удастся ли закрепить его институты, остается открытым, но одной ногой Россия уже в Средней Азии.


Рисунок 1. Результаты президентских выборов 1991–2018 годов, % голосов


Источник: ЦИК РФ

Разумеется, в странах, где президенты и правящие партии регулярно получают на выборах 75–95%, в обществе широко распространено представление об исключительной популярности и безальтернативности лидеров. Однако факт состоит в том, что столь талантливые руководители, способные снискать признание практически всей нации, появляются преимущественно в трех группах стран: большой части стран Африки, многих азиатских странах и «азиатской» части стран бывшего СССР (плюс Белоруссия). В прочих, и в особенности в развитых странах столь талантливых руководителей не встречается — климат или состояние почв, по-видимому, этому препятствуют.

Среди большой группы стран с очень талантливыми и потому популярными лидерами, в свою очередь, выделяются две модели, которые условно можно назвать азиатской и африканской. В азиатской модели невероятная популярность действующих руководителей сопряжена с устойчиво высокими темпами роста. В «африканской» феноменальная популярность не связана даже с фундаментальными показателями экономики. Россия, находящаяся в состоянии длительной стагнации, в этом отношении тяготеет скорее к африканской семье.

Еще раз подчеркнем: совершенно неважно, как, с помощью каких манипуляций достигнут результат в 60 или 80%, — он в любом случае свидетельствует прежде всего о характере распределения ресурсов, режиме доступа к ним разных групп и, соответственно, о состоянии политической инфраструктуры: наблюдатели, политические партии и гражданские организации, независимые СМИ (обсуждение проблемы пороговых значений итогов выборов для характеристики типа режима см., например, у Тату ВанханенаЛарри ДаймондаБеатрис Магалони и др.). Если бы доступ к ресурсам был более конкурентным, а политическая инфраструктура — более плюралистичной, то такого результата на выборах бы не было.

Три России: как работает электоральный авторитаризм

Различия трех типов режимов и стоящих за ними социальных укладов хорошо иллюстрируются на межстрановых сравнениях, но обнаруживаются и внутри России, если взглянуть на ее электоральный опыт не только во временном, но и в горизонтальном разрезе. На рисунке 2 мы видим ранжированные по убыванию средние результаты властного кандидата-инкумбента на президентских выборах 2004–2012 годов в российских регионах.


Рисунок 2. Средний результат главного кандидата на президентских выборах 2004–2012 годов по регионам, % голосов


Источник: ЦИК РФ

На левом фланге хорошо видна группа с резким ростом процента за кандидата власти, его средний результат здесь — около 80%. Затем следуют примерно 45 регионов с результатами в диапазоне 60–70% и, наконец, группа из примерно 25 регионов с диапазоном 55–60%.

Группы регионов на разных концах дуги — это территории разной политической культуры. В группе слева («электоральных султанатах», по меткому выражениюполитолога Дмитрия Орешкина) местные власти достаточно произвольно рисуют как явку (она здесь в среднем около 80%), так и голоса за главного кандидата. Здесь практически нет инфраструктуры оппозиции и независимых СМИ, поэтому даже вполне очевидные и массовые фальсификации не могут вызвать серьезного общественного резонанса: резонаторов нет, а население не рассматривает выборы как инструмент политического участия. Здесь доминируют клиенталистские и патримониальные формы социальной организации с достаточно жесткой лояльностью.

На другом конце — преимущественно регионы крупных городских агломераций и «регионы фронтьера»(Н. Зубаревич), располагающие какой-то инфраструктурой гражданского участия: наблюдатели на выборах, независимые СМИ, гражданские организации. Явка на президентских выборах (официальная) здесь составляет 40–55%, местная бюрократия ограничена в возможностях фальсификаций — слишком явные способны вызвать серьезный медийный резонанс и возмущение. Да и принуждать к фальсификациям здесь сложнее — лояльность не такая жесткая.

При всей важности и яркости термина «электоральные султанаты» мы все же предпочитаем оперировать моделью «трех Россий», которая позволяет понять не только феномен «султанатов» (Россия-3), но и то, как голосует остальная Россия — продвинутая городская Россия-1 и промежуточная Россия-2.

Если взять такой типичный регион России-2, как Нижегородская область, то мы обнаружим, что картина голосования внутри него почти повторяет общероссийскую (см. рисунок 3). Здесь есть свои «электоральные султанаты», где результат Путина в 2012 году находился в диапазоне 75–88% (это 6–7 территориальных комиссий: Шахунская, Починковская, Лукьяновская и т.д.), а есть и 12 таких, где он был ниже 60%. Предсказуемо последние почти исключительно сосредоточены в Нижнем Новгороде и других городах области. Это разные политические культуры в рамках одного региона: в первой группе можно рисовать что угодно; во второй цена вбросов и фальсификаций гораздо выше, а потому их объем ограничен. Россия-2, таким образом, представляет собой промежуточное состояние — смешение анклавов более конкурентной социальной среды, которые, однако, «гасятся» консервативными «медвежьими углами».


Рисунок 3. Явка и доля голосов за Путина по территориальным комиссиям Нижегородской области на выборах 2012 года, %


Источник: ЦИК РФ

Модель «трех Россий» позволяет понять более предметно, как устроен российский электоральный авторитаризм. Если посмотреть в разрезе не регионов, а окружных комиссий (ОИК), что позволяет расщепить регионы на городскую часть и периферию, то картина трех Россий на примере думских выборов 2016 года выглядит особенно впечатляюще. Как видно на рисунке 4, в России-3 проживает всего 15% избирателей, но так как в официальных результатах отражено, что почти 80% из них голосовали, а 76% голосовавших поддержали «Единую Россию», то эти территории вложили почти 10 млн голосов в победу «партии власти». В России-2 живет 30% избирателей, явка здесь 50%, и 56% из них поддержали «партию власти», дав ей таким образом еще 10 млн голосов. Наконец, в России-1 живет более половины избирателей, но меньше 40% из них пришли на выборы и лишь 40% проголосовали за «Единую Россию», в результате вложив в ее победу лишь 9,15 млн голосов. Иными словами, российская Дума сформирована преимущественно из голосов консервативной России-3 и смешанной России-2, а представленность избирателя России-1 в ней в четыре раза ниже, чем России-3.


Рисунок 4. Три России и итоги думских выборов 2016 года в разрезе ОИК


Источник: ЦИК РФ, расчеты автора

Эта манипуляция — резкое смещение представительства в пользу регионов с консервативной электоральной и политической культурой — достигается, во-первых, за счет искажений со стороны предложения (партии и политические группы, за которые могли бы голосовать многие жители городов, не допускаются до выборов и не имеют доступа к массовым СМИ), а во-вторых, за счет масштабных фальсификаций в регионах консервативной политической культуры. Как показали интервенции наблюдателей Навального в «электоральные султанаты» на выборах 2018 года, реальная явка здесь вряд ли серьезно отличается от той, что характерна для остальной России; это значит, что более половины голосов здесь просто нарисованы (подробнее — в материале Сергея Шпилькина). Фальсификации увеличивают вес этих регионов в конечном результате, и в итоге Россия выглядит несколько другой страной, чем она есть на самом деле. Это и есть портрет российского электорального авторитаризма, каким он был последние 15 лет. До последних президентских выборов.

От трех Россий к полутора: две гипотезы

Главным событием президентских выборов 2018 года стало исчезновение с радаров России-1. На рисунке 5 показано, как голосовали регионы в 2012 и 2018 годах. При том, что крутой подъем на левом фланге в целом сохранился, загиб вниз на правом фланге исчез. Продвинутая Россия-1 на этот раз проголосовала так, как голосует нижний регистр России-3. Свою идентичность эти регионы сохраняют отчасти в более низкой явке, но в смысле результата «кандидата власти» они уложились в узкий диапазон 65–75%.


Рисунок 5. Доля голосов за Путина в региональном разрезе на выборах 2012 и 2018 годов, %


Источник: ЦИК РФ

Точно то же самое мы наблюдаем и в нижегородском регионе из России-2 (см. рисунок 6). Здесь также районы выстроились под одну гребенку, и отличие городских избирательных округов от периферии практически исчезло.


Рисунок 6. Доля голосов за Путина по территориальным комиссиям Нижегородской области в 2012 и 2018 годах, %


Источник: ЦИК РФ

Итак, главным результатом прошедших выборов стало резкое улучшение результата Путина на территориях продвинутой электоральной и политической культуры. Чтобы точнее оценить этот сдвиг, его следует рассматривать не в процентах, а в абсолютном числе голосов (таблица 1).

Таблица 1. Явка и голоса Путина в 2012 и 2018 годах, тыс. человек


Источник: ЦИК РФ

В России-3 прирост явки и голосов за Путина был почти целиком обеспечен Крымом и Севастополем (1,3 млн официальная явка, 1,2 млн голосов за Путина). В итоге первый важный вывод состоит в том, что фактическая явка избирателей в абсолютных цифрах на выборах 2018 года в сравнении с 2012 годом практически не изменилась. Небольшой прирост наблюдался лишь в России-1, но и здесь он составил меньше 1% избирателей (0,5 млн человек). Второй важный факт состоит в том, что две трети прироста голосов Путина были обеспечены за счет России-1. Как видим, Путин получил на 10,8 млн голосов больше, чем в 2012 году: 1,2 млн дали Крым с Севастополем, а из оставшихся 9,6 млн голосов 6,3 млн пришлись на Россию-1 — Россию крупных городов и продвинутой политической культуры.

При этом предполагаемые прямые фальсификации (вбросы и нарисованные голоса), определяемые по методу Шпилькина, составили на этих выборах не менее 8,6 млн голосов против примерно 9,8 млн на выборах 2012 года. То есть прирост нефальсифицированных голосов Путина был еще больше — примерно 11 млн. Основной вопрос, разумеется: кто все эти люди?

На этот счет существуют примерно две с половиной гипотезы.

Первая поддерживается как властями, так и частью оппозиционной публики и экспертного сообщества и состоит в том, что после аннексии Крыма, войны в Украине и Сирии, а также на фоне конфронтации с Западом популярность Путина выросла, и теперь ее уровень среди продвинутых городских жителей ничем не отличается от показателей прочих страт. В 2012 году рейтинг одобрения Путина колебался в районе 61–65%, и на выборах он получил 64%, в 2017–2018 году этот рейтинг составляет около 80%, что вполне соответствует 77% голосов, полученных им теперь. Вторая гипотеза состоит в том, что имела место некая организованная махинация, улики которой не определяются методом Шпилькина, позволяющим анализировать лишь прямые фальсификации — вброс бюллетеней и приписывание голосов (ballot’s stuffing).

Нежные касания вертикали

И действительно, три особенности нынешних выборов, имеющих отношение к их результату, отмечены наблюдателями, аналитиками и описаны в посвященных выборам докладах. Во-первых, манипуляции со списком избирателей, который перед выборами сократился, а в день выборов вновь увеличился на полтора миллиона голосов. Это способствовало повышению процента явки, а также усилило неопределенность, связанную со второй особенностью, которой стало массовое голосование граждан по месту нахождения: заявили о намерении сменить участок 5,9 млн человек. Полезная новация, однако, обернулась невозможностью проконтролировать однократность голосования и затруднила контроль наблюдателей за выборами. Но самое главное, среди «переписавшихся» почти исключительно преобладала внутрирегиональная миграция избирателей (см. анализ этой проблемы в отчетах«Голоса»). Что, в свою очередь, в значительной степени было связано с третьей новацией.

Этой третьей новацией стал феномен принудительной явки. Свидетельства о принуждении к голосованию со стороны работодателей буквально заполняют отчеты наблюдателей и прессы: где-то избирателей подвозили к участкам на автобусах, где-то руководители подразделений записывались наблюдателями и просто отмечали пришедших на участок сотрудников, массовый характер носили фотографии на телефон бюллетеней и экранов КЭГов, которые затем отсылались руководству в качестве подтверждения голосования (согласно отчету «Голоса», в Ивановской области такие фотографирования были отмечены на всех (!) участках, где были наблюдатели), где-то сотрудники должны были переписаться на определенные участки, где-то — лишь послать СМС или сообщение по вотсапу с указанием номера участка (см. обзор практик в общем и региональных отчетах «Голоса»).

На самом деле технология принудительной явки была не суммой разрозненных инициатив на местах, а вполне централизованным явлением. Инфраструктура этой технологии была разработана в Кремле за несколько месяцев до выборов как «система пяти касаний» и не очень-то скрывалась. Кремль позиционировал ее как систему информирования избирателей: «За реализацию проекта в каждом субъекте отвечают региональные администрации… Задача чиновников — проинструктировать руководителей бюджетных организаций и крупных предприятий региона о необходимости участия в выборах их сотрудников… Сначала руководитель организации или предприятия должен определить ответственных за работу с подчиненными… Проект подразумевает отчет предприятий перед региональными властями о том, как продвигается процесс информирования и какое количество сотрудников готовы идти на выборы…» Система «пяти касаний» описана также в региональных методичках; так, методичка из Нижегородской области определяет некоторые этапы «касаний» («до 1 марта требуется выверить список сотрудников с привязкой к УИК»), а также содержит предписание о тотальном контроле прихода сотрудников на участки в день голосования и обязанности руководителей предприятий отчитаться перед местной администрацией о фактической явке до 16.00.

Ответственные в администрации — руководители предприятий — ответственные на предприятии — список сотрудников с привязкой к УИКам — контроль прихода в день голосования — отчет в местную администрацию до 16.00. Это готовая вертикаль административной мобилизации, покрывающая все регионы. Достаточно лишь изменить модальность сигнала: сформулировать задание как предмет жесткой совместной ответственности региональных и местных администраций и приписанных к ним предприятий. При этом картина прежних голосований позволяла проанализировать тенденции явки по ТИКам и ОИКам, сопоставить их с наличными «трудовыми резервами», поддающимися корпоративному принуждению, и сформулировать соответствующие задания по территориям.

У нас нет надежных данных, чтобы оценить масштаб нежных касаний административно-корпоративной машины. Косвенным показателем результативности общих усилий по повышению явки можно считать разницу фактической явки и той, которая ожидалась исходя из прежних соотношений явки на парламентских и президентских выборах. С середины 1990‑х годов тенденция снижения или повышения явки была общей для тех и других, но на президентских выборах явка была на 5–9% выше, говорится в Докладе КГИ. На этот раз парламентские выборы показали тенденцию существенного снижения явки, а президентские, наоборот, — ее аномального роста. Разрыв в явке одних и других выборов составил почти 20 процентных пунктов (47,9 и 67,5% соответственно), примерно в два‑три раза превысив «норму». В отсутствие каких‑то исключительных событий между парламентскими выборами и нынешними и на фоне вполне тухлой предвыборной кампании это выглядит явной аномалией. Разницу между ожидаемой трендовой явкой и фактической можно оценить в 10–12% избирателей, или 11–13 млн голосов.

Ориентиром оценки собственно принудительной явки может служить феномен «раннего голосования», приведший к тому, что поутру 18 марта на избирательных участках образовались очереди. Методички по организации «пяти касаний» требовали отчета о явке руководителей предприятий к 16 часам; соответственно, руководство требовало отчета от подчиненных. На 12 часов превышение явки по сравнению с выборами 2012 года достигло по России 5,3 процентных пункта, что в пересчете на «головы» составляло около 6 млн человек. Если же трендовая «добровольная» явка снижалась, как ожидали практически все эксперты (в том числе и в Кремле), то масштабы утреннего ажиотажа были еще больше. Кроме того, в ряде регионов пик превышения явки‑2018 над явкой‑2012 пришелся на 15.00.

Как выглядел механизм выборов с учетом всех этих особенностей, можно увидеть в таблице 2. Как видим, в крупных городах (Петербург и Нижний) фактическая явка была немного ниже, чем в 2012 году, но этот факт был скрыт или смягчен корректировкой числа избирателей. Масштаб внутрирегиональной миграции составлял от 4 до 9% (от числа избирателей), а «утренняя явка» — не менее 5,5–6%, что составляло также примерно две трети от дополнительных голосов, полученных Владимиром Путиным. С учетом рекомендаций нижегородской методички отчитаться до 16.00 и базового тренда снижения явки, мы считаем 6–7% избирателей весьма вероятной оценкой масштаба принудительной явки «снизу».

Таблица 2. Явка, голоса за Путина, мобильность избирателей и «раннее голосование», тыс. чел.


Источник: ЦИК РФ

Принудительная явка: что она говорит о режиме и обществе

Таким образом, если исключить прямой фальсификат (не менее 8,5 млн голосов, по расчетам Шпилькина) и примерно 7 млн голосов принудительного голосования, то показатель реальной «добровольной» явки мог составить 56–57 млн человек, или немногим более 50%, а результат Владимира Путина — уменьшиться примерно на 13,5 млн голосов, до 43 млн. При этом Путин все равно получил бы чуть более 70% — это соотношение не изменилось бы: оно задано «качеством» альтернативных кандидатов, их ресурсов и избранной оппозиционными группами стратегией.

Фальсификации и принудительная явка позволили замаскировать неконкурентный характер выборов. Исходы выборов с высоким результатом победителя и низкой явкой хорошо известны и свидетельствуют именно об этом. Они стали привычными в последней волне губернаторских выборов в России, а избранный на 10 дней позже Путина новый президент Египта Абдул-Фаттах Ас-Сиси умудрился получить 97% при явке 41% (это стало результатом неудавшейся в России забастовки избирателей). В целом такие исходы указывают на неустойчивость достигнутого авторитарного равновесия.

Однако, как было сказано, реальностью, отражающей фактическое распределение власти и характер политических институтов, являются формальные результаты выборов, какими бы способами они ни были получены. Эти способы, собственно, и демонстрируют «пределы власти» режима. А потому феномен принудительной явки — нового института электоральных манипуляций, обеспечивший триумфальные цифры последних выборов, — заслуживает пристального внимания.

Прежде всего важно напомнить, что фактическая явка на выборах 2018 года оказалась (без учета Крыма и Севастополя) такой же, как на прошлых. Это позволяет предположить, что привлеченные в рамках кремлевской кампании контингенты заместили кого‑то, кто ходил на выборы 2012 года, но не пришел сейчас. И действительно, явка в большинстве «проблемных» с точки зрения Кремля территорий России‑1 и городской части России‑2 составляла в 2012 году 55–60%, т. е. половина населения (если вычесть накрутки и фальсификации) на выборы не ходила. Эта половина, в свою очередь, делится на тех, кого не устраивает набор кандидатов и отсутствие интриги (информированная индифферентность), и тех, кто не ходит в силу своей невключенности в политические повестки и неверия в электоральные процедуры (неинформированная индифферентность). Скорее всего, к последнему классу относятся люди с доходом ниже среднего (но не самые бедные), низкой и неспециализированной квалификации. В целом — это низшие категории работников крупных промышленных предприятий, работники многочисленных муниципальных организаций и предприятий и пр.

Именно здесь, задействовав корпоративный рычаг, Кремль искал резерв явки. По сути дела, речь шла о мобилизации контингентов России-3 внутри России-1 и городов России-2. Однако если в реальной России-3 присутствие этих людей на избирательных участках было в значительной мере виртуальным — его рисовали в протоколах, то в России-1 и России-2 их решили найти и добровольно-принудительно привести на участки.

При этом интенсивность принуждения разнилась для разных контингентов, а кроме того, принудительной была именно явка, а не голос за определенного кандидата. В результате голоса пришедших распределялись в соответствии с медианными предпочтениями. Правда, формы контроля явки усиливали подозрение этих контингентов в том, что их выбор тоже контролируется (в особенности там, где требовалось отправлять фото бюллетеня). Но даже при этом голосование в рамках кампании принудительной явки демонстрирует лояльность привлеченных контингентов режиму и Владимиру Путину, хотя и несколько специфического рода. Возможно, это именно то, что Глеб Павловский описывает как «демобилизованную» лояльность «путинского большинства».

«Демобилизованное большинство»

Действительно, кремлевская кампания административной мобилизации в значительной мере заместила традиционную предвыборную политическую мобилизацию. Как отмечали многие эксперты, собственно предвыборной кампании Владимир Путин практически не вел. Ни рейтинги одобрения властей, ни показатели информационной вовлеченности населения (его внимания к политической повестке), ни данные телеметрии не демонстрировали всплеска политизации, характерного для президентской гонки. Скорее даже наоборот: индексы отношения к власти слегка снижались, внимание к информационной повестке было подчеркнуто слабым. В мониторингах «Голоса» отмечался низкий уровень внимания к выборной тематике в информационных программах центральных каналов (здесь и здесь). Даже знаменитое военизированное послание президента среди запомнившихся событий марта упомянули лишь 18% респондентов (Олимпиаду в Корее — 30%), а среди возрастных групп 18–39 лет — всего‑навсего 13% (данные «Левада‑центра»).

Иными словами, Кремль практически отказался от идеи дополнительно мобилизовать избирателей традиционными средствами политической кампании, сделав ставку на административную. Дело в том, что возможности политической мобилизации выглядели в значительной мере исчерпанными. На заданный в январе «Левада‑центром» вопрос «Какая из перечисленных проблем больше всего мешает успешному развитию страны?» с большим отрывом побеждал ответ «Власть отдает приоритет внешней политике, не уделяя должного внимания решению внутренних проблем в стране», его выбрал 31%, и даже проблема коррупции оказалась далеко позади (18%). В такой ситуации традиционная внешнеполитическая мобилизация могла дать скорее обратный эффект.

Фетиш явки: принуждение к добровольности

С другой стороны, кампания принудительной явки как новая техника электоральных манипуляций свидетельствует о новом уровне жесткости патронажных, корпоративных и административных отношений. Раньше политическое и электоральное поведение гражданина практически не было элементом его клиентелистских и корпоративных лояльностей (за исключением особых контингентов). Не было оно и предметом взаимоотношений кремлевской и местных администраций с коммерческими предприятиями. Теперь автономия каждого из этих субъектов — от региональной администрации до владельца или директора предприятия и их рядового работника — существенно сократилась.

Как пишет Александр Кынев в своем тексте «Деперсонализация: электоральные машины с внешним управлением», новые уровни солидарного голосования за единственного кандидата уже несколько лет как стали нормой на возрожденных выборах губернаторских. Здесь цифры 77, 80 и 87% теперь встречаются не только в традиционных «султанатах», но и в таких регионах, как Калининградская или Ярославская область. И главная причина — сокращение возможностей как публичной, так и внутренней конкуренции элитных групп. При этом региональные электоральные машины не связаны больше с фигурой конкретного губернатора, и произвольно присланные Москвой варяги получают даже большие проценты, нежели местные «тяжеловесы».

Последнее означает, что ресурс московской «вертикали» имеет больший вес, чем традиционный ресурс регионального патронажа. И в этом нет ничего удивительного, учитывая, что силовые, репрессивные возможности были «вынуты» из‑под губернаторов, а сами они теперь являются не субъектами, а объектами репрессивного давления. И губернатор, и мэр, и руководитель предприятия вне зависимости от формы собственности в любой день могут оказаться фигурантами уголовного дела и отправиться в тюрьму.

Этот принципиальный сдвиг жесткости авторитарных институтов и дальнейшее сжатие поля публичной политики позволили Кремлю дополнить три традиционные опоры электорального доминирования (ограничение доступа к выборам нежелательных партий и кандидатов, контроль СМИ и информационное доминирование, прямые фальсификации) технологией принудительной явки, обеспеченной солидарной ответственностью местных администраций и расположенных на их территории корпораций. Вообще, можно сказать, что главное отличие режимов с поддержкой лидера в диапазоне 60–70% от тех, где уровень поддержки составляет 75% и выше, состоит в масштабах и роли механизмов принуждения.

Факторы, обеспечивающие триумф авторитарных выборов, являются, разумеется, и картой рисков режима. К таковым в нашем случае относятся дальнейшее ветшание мобилизационной информационной повестки, сбой «машины страха» — репрессивной системы, поддерживающей дисциплину административного и корпоративного секторов, снижение лояльности в группах, охваченных «принудительной явкой», в результате чего формы мягкого давления окажутся неэффективны, и наконец возвращение на политическую арену контингентов России-1. Причем совпадение хотя бы двух рисков может вызвать кумулятивный эффект, активизирующий их все. Авторитарный режим похож на большой чугунный шар, лежащий на доске, которая устойчиво и надежно придавливает общество до тех пор, пока эта доска по каким-то причинам не накренится.

Именно поэтому авторитарные режимы так озабочены демонстрацией своей гегемонии и не могут ограничиться простым преимуществом на выборах. Демонстрация гегемонии легитимирует репрессивные политики в отношении оппозиции, жесткость патронажных связей, поддерживает депрессию в рядах несогласных. Если бы итог выборов показал победу Владимира Путина на низкой явке, это не только бы принесло моральное удовлетворение оппозиции, но и понизило бы лояльность авторитарным институтам всех прочих акторов: бюрократии, бизнеса, региональных элит. Парадокс гегемонии состоит в том, что чем больше она опирается на принуждение, тем более нуждается в демонстрации «добровольности» со стороны населения. В этом и состоял сокровенный смысл «погони за явкой», ставшей стержнем нынешней президентской кампании.

Что же касается популярности Владимира Путина, то оспаривать эту популярность не имеет смысла, пока перечисленные выше поддерживающие ее авторитарные институты работают, так же как не будет иметь смысла о ней вспоминать, когда и если они перестанут работать.





>
Материалы данного сайта могут свободно копироваться при условии установки активной ссылки на первоисточник.

©  Михаил Хазин 2002-2015
Андрей Акопянц 2002-нв.

IN_PAGE_ITEMS=ENDITEMS GENERATED_TIME=2020.03.31 13.09.54ENDTIME
Сгенерирована 03.31 13:09:54 URL=http://worldcrisis.ru/crisis/3039334/article_t?IS_BOT=1