Мировой кризис - хроника и комментарии
Публиковать
Канарские острова, Мадейра, 01 декабря - 15 декабря

Все мероприятия >>



Новости net.finam.ru

Rambler's Top100 Rambler's Top100  
 


->

О консерватизме без консерватизма — это о диалектике

Вот тебе и чудеса под Новый Год — разве-ж мог я предположить, чем для меня обернется желание поздравить товарищей по WC тусовке с Новым Годом! И ведь когда вставил в название предыдущей статьи слова "дары волхвов", тоже не предполагал, что главный дар меня ожидает впереди. Как я и писал в конце той статьи, отправился я с подачи Антона Голубя на экскурсию по историческим местам консерватизма англо-американской традиции. Экскурсию провели не кто-нибудь, а Йорам Хазони и Офир Хейври — президент и вице-президент Института Герцля в Иерусалиме, где занимаются изучением проблем сионизма. Путешествовал я по страницам их статьи «Что такое консерватизм?» в журнале «American affairs».

Воистину, неисповедимы пути господни — не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Итог моего знакомства с консерватизмом для меня оказался очень неожиданным. Во-первых, неожиданным для меня оказалось то понимание консерватизма, к которому я пришел. Еще я удивился тому, что это понимание оказалось моим собственным — четырнадцать лет назад я вступил на путь постижения философской премудрости и все эти годы только давал свои оригинальные трактовки философских теорий; и вот впервые смог сказать что-то свое — как будто на дереве, посаженном четырнадцать лет назад, впервые вырос и созрел плод. Плодом оказалось понимание консерватизма философией — в синтезе этого понимания поучаствовали все те теории, которыми я до этого освещал себе различные стороны нашего бытия.

Интересно как получается, ведь четырнадцать лет, это еще и тот возраст, когда растущий молодой человек впервые чувствует потребность показать свое знание взрослой жизни: «Не учите меня, я сам все знаю», — часто слышат от него взрослые наставники в ответ на свои поучения, и это проявление самоуверенности является, в то же время, и первым проявлением консерватизма. Я уже далеко не молод, поэтому от самоуверенного подростка отличаюсь тем, что сам имею претензию чему-то поучить других взрослых, которые, в подавляющем большинстве своем, сами все являются консерваторами, поэтому поучения того, кого в знании жизни считают себе равным, нужны таким взрослым, как корове седло.

Перед тем, как знакомиться с итогами экскурсии, познакомьтесь с теми комментариями к моему рассказу о либерализме, которые имеют отношение и к данному анализу консерватизма.

* * *

ort писал: "Портняжка"– по сути – сам автор, который перешивает что угодно, во что угодно. Даже придумал "коммунистическую или либеральную церковь".

Ответ: Церковь в широком понимании – это организационная структура для культивирования веры в какие-то определенные идеалы.

ort писал: А почему нельзя ЦЕРКОВЬЮ называть ТОЛЬКО ЦЕРКОВЬ? И зачем вообще нужно это "широкое понимание"?

Ответ: Есть задача, которую на разных этапах нашей истории решали: церковь, система коммунистического воспитания, система либерального просвещения с упором на использование массовой культуры. Какого-то общего термина для обозначения типа социальных систем по формированию духовного облика людей пока не придумали, приходится выбирать из того, что есть.
Потребность идентифицировать "широкое понимание" возникает, когда решаются задачи классификации, систематизации. Разумеется, предпочтительнее решать эту задачу, используя уникальные термины. Возможно, и вместо "церкви в широком понимании" со временем придумают что-нибудь получше.
В статье я мог бы воспользоваться термином "система воспитания", но я предпочел термин "церковь", чтобы подчеркнуть желательность независимости этого общественного института от государства.

Serjiano WWW писал: Вырисовывается пересечение христианства, либерализма, коммунизма. Очень правильное.

Ответ: Вот именно, что "вырисовывается", но пока не нарисовано. "Рисовать" я пытаюсь в той своей большой работе, которую все никак доделать не могу – там будет подробно о том, что я нашел для своего анализа полезного в шизофилософии Делёза и Гваттари. Пока только скажу, что самым ценным оказалась идея о двух пространствах разума – оптическом и гаптическом – отличное дополнение к идее жизненного мира феноменологии.

Ю.Биглов писал: С синергетической точки зрения в мире правит самоорганизация, и люди формируются как завихрения в потоках ресурсов. Никто и ничто не придает им изначально ни равенство, ни какие-либо права. Дальше всё определяется процессом общественной самоорганизации.

Ответ: Все так. Именно с этих позиций я пытаюсь истолковать понятие синергетики, но пока еще не закончил.

Голубь Антон опять предложил мне поразмышлять, на этот раз над результатами экспертизы А.Дугина психоанализа Жака Лакана: https://youtu.be/Zj6aW_pJTPI.
Ответил я ему, особо не размышляя: Антон, Дугин – это не тот, кто может научить нас применению теорий философии на практике, а мне именно это нужно. Трудов Лакана я не изучал и из лекции Дугина не увидел, чем они могут быть полезны. Эти кольца Борромео чем-то напоминают теорию трех миров К.Поппера, которой я в свое время сильно впечатлился. Менять три мира на три кольца смысла не вижу.

* * *

Сам факт, что с консерватизмом я знакомился по сочинению двух евреев, является примечательным, ведь евреи — это самая консервативная нация нашей европейской цивилизации — благодаря поддерживаемому иудаизмом консерватизму они, живя среди других народов, смогли сохранить свою национальную идентичность и по праву называются избранным народом, поскольку те представители этого народа, которые не держались за свой национально-религиозный консерватизм, постепенно растворялись в окружающем народе и их потомки переставали быть евреями. Вот и авторы статьи, рассказывая о консерватизме англосаксов, заодно демонстрируют и свой национальный еврейский консерватизм.

Вы знаете этих еврейских фундаменталистов — для всего, что им кажется правильным, они найдут обоснование в своей еврейской Библии – Пятикнижии Моисеевом, которое мы называем Ветхим Заветом. Статья Хейври и Хазони здесь не стала исключением, поэтому, если вы этого не знали, то теперь знайте, что англосаксонский, он же англо-американский, консерватизм своими корнями уходит в иудаизм. Благодаря ветхозаветным ссылкам статья сама по себе является иллюстрацией, изображающей суть консерватизма, ведь это, прежде всего, сохранение всего самого ценного в духовном наследии предков, хранителем чего всегда являлась религия, поэтому консерватизм — это доставшиеся нам в наследство нематериальные ценности. Как религия хранит свои ценности, мы тоже прекрасно знаем, поэтому консерватизм — это консервировать.

Итак, делаем первый вывод: консерватизм — это сами ценности и какая-то система их хранения. В связи с таким выводом стоит упомянуть, что в философии ценностями занимается аксиология, но о консерватизме она ничего определенного нам не скажет из-за того, что как законченная теория она еще ни разу не состоялась, и обо всем, что касается ценностей и систем их хранения, у нее больше вопросов, чем ответов.

Хейври и Хазони в своих рассуждениях говорят только о англо-американском консерватизме, который, несмотря на упоминаемую авторами его связь с иудейскими религиозными корнями, в качестве религиозной основы имеет христианский протестантизм, исходя из чего, делаем второй вывод: консерватизм — это не есть некий абсолют, хотя он всегда имеет большую претензию им быть — это также то, что изменяется во времени и пространстве. Авторы и рассказывают о консерватизме, показывая его в историческом процессе происходящих с ним перемен, поэтому я и назвал свое знакомство с консерватизмом экскурсией, поэтому я и вспомнил рассказ Дэвида Кори о либерализме, который он тоже показал в процессе происходящих с ним исторических перемен.

Авторов двух статей объединяет не только метод показа, но и повод для рассказа — это кризис, который кроме экономики шатает и духовно-идейные основы либерального мира. В России сейчас только ленивый не говорит о мировом кризисе, но на проявления его нам чаще всего указывают только в экономике. А идеологические разброд и шатания у себя мы склонны считать проявлениями только своего внутрироссийского социально-политического кризиса, однако, этот наш кризис, как и кризис экономический, является частью мирового кризиса. Оказывается и в Америке, которая видится нашим либералам землей обетованной, с разных сторон раздаются голоса: «Тревога! — Это измена идеалам либерализма и делу либеральной демократии!» — эти голоса, раздающиеся и из уст консерваторов, услышали в Израиле, что и послужило поводом разобраться с консерватизмом, а заодно и с либерализмом для двух руководителей института Герцля в Иерусалиме. В дальнейшем, для удобства изложения, вместо фамилий этих руководителей – Хейври и Хазони – я буду использовать двусложную аббревиатуру ХеХа.

Свои разборки ХеХа начинают с того, что отмежевываются от либерализма, показывая, что те первые завоевания демократии, которые либералы по наглому приписывают себе, были сделаны основоположниками консерватизма еще до того, как либерализм появился на свете. Свой отсчет истории консерватизма ХеХа ведут с середины XV века — с работ сэра Джона Фортескью, посвященных конституции и законам Англии, среди которых они особенно выделяют небольшую книгу под названием «Хвала законам Англии» (1545).

А вот для точки отсчета начала истории либерализма ХеХа, как это делают и либералы, взяли конец XVII века, когда увидели свет два трактата Джона Локка: «Эссе о человеческом понимании» и «О правительстве» (1689), которые были его реакцией на политический кризис в Англии. Во втором из этих трактатов Локк отстаивал право народа упразднять действующую конституцию и заново ее восстанавливать, исходя из общих и универсальных принципов разума — вот это обращение к универсальным законам, действующим во все времена и подходящим для всех людей, и отделяет, по мнению ХеХа, либералов от консерваторов, которые полагают, что законы, по которым живет народ, должны, прежде всего, учитывать не какие-то абстрактные универсальные законы, а конкретный исторический опыт и традиции жизни данного народа, которые не могут быть одинаковыми для всех народов и во все времена.

Два дотошных еврея в своих разборках с либерализмом докопались в его основаниях до того, что Дэвид Кори оставил без внимания, а именно: к универсальным законам Дж.Локк обратился не сразу, а лишь после того, как на основе эмпирических наблюдений сформировал свое представление о том, как работает человеческий разум, и уже исходя из этих представлений, он и сформулировал свои принципы организации человеческого общества на основе неких универсальных основоположений, которые, если кратко, сводятся к удовлетворению стремления человека к свободе.

С тех давних пор наши знания о собственном разуме изрядно обогатились, поэтому, если вызванная кризисом нужда заставляет нас провести ревизию либерализма, т.к. именно он является видимой основой идеологии неолиберализма, которая сейчас господствует, то делать это надо так же, как Дж.Локк выводил свои универсальные принципы — основываясь на имеющемся знании сущности разума. Законченная цельная концепция разума сейчас имеется только у философии, поэтому ревизию либерализма будем проводить с ее помощью, но сначала, по примеру Джона Локка, опишем человеческий разум так, как его видит философия, для чего я сложу вместе все те отдельные пазлы, которые собирал четырнадцать лет.

Философия о разуме

В основе философских представлений о разуме лежит сформулированная Э.Гуссерлем концепция жизненного мира — совокупность представлений в нашем разуме о том, как все в этом мире устроено. М.Хайдеггер развил эту концепцию теорией интенциональности, т.е. направленности — все наши действия на что-либо направлены, интенциональность эта обусловлена нашими представлениями о мире; доминирующий вектор нашей устремленности — это знаменитый хайдеггеровский дазайн. Ж.П.Сартр к концепции жизненного мира добавил теорию редукции, в соответствии с которой граница жизненного мира является редукционной — это означает, что значимым для нас в нашей жизни является только то, представление о чем имеется в нашем жизненном мире, а все, что находится за его границами — для нас ничто. С другой стороны, как бы велико не было наше знание, оно ничто по сравнению с тем, чего мы не знаем — для нашего знания это то же самое, что бесконечная Вселенная для планеты Земля.

В этом месте мы должны вспомнить главный труд жизни Артура Шопенгауэра под названием «Мир как воля и представление» — уже само название работы говорит о том, что в ней содержится все то, что спустя сто лет Э.Гуссерль назовет феноменологией, но во времена Шопенгауэра оценить его труд по достоинству было некому — не только для простых смертных, но и для философов суть его учения была скрыта покрывалом Майи — так Шопенгауэр назвал то, что скрывает от нас находящееся за редукционным барьером Ничто. Сам термин "покрывало Майи" он позаимствовал у древнеиндийской философии — почувствуйте преемственность философской традиции и еще обратите внимание на тонкости в использовании терминов: ничто — это то, что естественным будет игнорировать; покрывало — это то, что естественным будет приоткрыть. Другими словами, в одном случае мы видим редукционный барьер, который отгораживает от нас то, до чего нам нет дела; в другом случае мы видим покрывало, которое скрывает от нас нечто, которое любопытный человек хочет увидеть. Продолжим описание процесса приоткрывания покрывала Майи над тайнами разума. Кроме философии, в этом поучаствовали и психология с социологией.

В первой половине ХХ века, когда феноменология делала свои первые шаги, происходило становление и гештальт-психологии. Руководствуясь ее теориями, мы можем сказать, что жизненный мир и все его элементы должны отвечать закону прегнантности — они должны являть собой цельное законченное представление разума о чем-либо — это представление и является гештальтом. Именно действие закона прегнантности объясняет наличие у жизненного мира редукционных границ; такие же границы есть и у отдельных теорий — такие области жизненного мира, имеющие свои редукционные границы, Томас Кун назвал парадигмами — это то, что описывает связь и взаимодействие элементов жизненного мира; в свою очередь, и сам жизненный мир тоже является жизненной парадигмой, представляющей собой набор парадигм более мелкого порядка.

Жизнь не стоит на месте — реальный мир меняется, и в какой-то момент времени жизненный мир разума перестает соответствовать действительности — гештальт жизненного мира разрушается и возникает состояние, которое социология назвала аномией — это то, что мы сейчас с вами имеем; это то, что заставляет нас проводить ревизию всех своих учений, которые ранее использовали для делания идеологий. Эту неразрывную связь миров: реального физического и виртуального жизненного, описывает теория трех миров Карла Поппера.

То, что Гуссерль представлял как один жизненный мир, Поппер разделил на два мира: мир интеллектуального знания – это у него третий мир; и мир духовного ментального знания – это у него второй мир, его еще можно назвать миром нашей души; а первым у Поппера является тот реальный мир, в котором человек обитает, и знание о котором составляет содержимое его третьего мира. Процесс наполнения третьего мира содержимым — это процесс эпистемной эволюции человека; в данном случае, я описываю то, как шел этот процесс применительно к пониманию человеком устройства собственного разума. Для каждого отдельного человека эпистемная эволюция проходит в два этапа: сначала в процессе обучения он усваивает накопленное до него знание, затем он пытается, приоткрывая покрывало Майи, добавить к этому знанию что-то новое, чтобы передать добытое потомкам, и пробует, используя добытое знание, что-то изменить в реальном мире.

Следующий пазл для картины мира разума сделали, скооперировавшись, философ Ж.Делёз и психоаналитик Ф.Гваттари, с плодами трудов которых мне самому стоило больших трудов разобраться. Эпистемную эволюцию они представили как процесс роста ризомы. Сам термин они позаимствовали у биологии, где ризомой называют корневище растений, дающее на поверхности многочисленные отростки, каждый из которых, разрастаясь, имеет вид самостоятельного растения, вроде как у нашей малины, ягодами которой мы любим лакомиться. Те "растения", которые в реальном мире развиваются из ростов ризомы разума, тоже нам кажутся растущими сами по себе; тоже они приносят плоды, которые нам нравится потреблять, хотя, далеко не все — среди них есть и горькие, и даже ядовитые. Примером ростов ризомы человеческого мира являются те пазлы картины мира разума, которые я здесь описываю.

Ризома есть образование голографическое — каждый ее росток несет в себе и элементы всего целого. Отличается ризома разума от ризомы растений тем, что у нее все росты разные, друг на друга хоть в чем-то, но не похожие, поэтому появление каждого нового ростка ризомы разума для эпистемной эволюции является тем же, чем для эволюции биологической являются последствия мутации генома.

Я здесь говорю только о ризоме разума, но само понятие ризомы позволяет и биологическую дарвиновскую эволюцию тоже представить как процесс развития ризомы. Общим для двух видов эволюции является то, что носителем эволюционных изменений в каждом случае является отдельный организм — это и есть росток ризомы в его начальный момент роста. В случае эпистемной эволюции ростком ризомы является отдельный человеческий индивид, а его появление есть следствие попытки приоткрыть покрывало Майи. В обоих видах эволюции подавляющее большинство эволюционных изменений оказываются нежизнеспособными, и рост ростка ризомы прекращается с уходом из жизни носителя мутации, причиной чего может быть и сама мутация, причем, необязательно неудачная — вспомните костры инквизиции и сталинские репрессии. Удачные мутации закрепляются в потомстве, что можно рассматривать как рост тела ризомы; что, в случае эпистемной эволюции, проявляется в ломке старой редукционной границы жизненного мира и расширении его пределов, после чего формируется новая граница — социальные революции являются характерными признаками этого процесса в тех случаях, когда новое знание касается устройства самого человеческого мира — данная статья имеет претензию быть таким знанием.

* * *

Вот мы и набрали тот набор пазлов, который позволит нам прояснить суть как либерализма, так и консерватизма. Мы увидели, что процесс эпистемной эволюции можно представить как взаимодействие двух начал: консервативного, которое представляет тело ризомы, и либерального, которое представляет появление и рост у ризомы ростков чего-то нового — когда этот рост оказывается успешным, то это приводит к переменам во всем теле ризомы. Здесь мы видим и недостаток ризомной модели эпистемной эволюции, поскольку в ней такого не предусмотрено, чтобы росты были против самой ризомы, а ризома была против своих ростов — росты растут, чтобы изменить ризому, а ризома меняться не хочет — именно так все и происходит в реальной человеческой жизни, и в этом сама эта жизнь и заключается, что философия и зафиксировала в своих законах диалектики, ставших широко известными благодаря Гегелю и Марксу с Энгельсом, которые сделали их основой своего диалектического материализма, в чем уже усматривается противоречие, поскольку материализм предполагает примат материального над идеальным, которое в жизни представлено содержимым жизненного мира человека.

Повторюсь: идеальность жизненного мира установила психология, констатировав его соответствие требованиям закона прегнантности. Идеальностью жизненного мира его консерватизм и объясняется, ведь чтобы его изменить, мы должны эту идеальность нарушить, и еще неизвестно, приведут ли эти изменения к новой идеальности. Идеальностью жизненного мира объясняется и его влияние на мир материальный — мы же хотим тот мир, в котором живем, привести в соответствие со своими представлениями о том, каким он должен быть, чтобы нам в нем было хорошо. Так что, в реальности нет никакого примата материального над идеальным в том реальном мире, где человек обитает — в реальности мы имеем комплементарную диалектическую инь-ян пару, которую образуют мир физический и мир жизненный человеческого сознания. Да, бытие определяет сознание, как говорит нам марксистский диалектический материализм, но справедливо и обратное: сознание определяет бытие; а сама постановка вопроса: «Что первично: бытие или сознание?», который марксистская философия для себя считает основным, с точки зрения диалектики является некорректной, поскольку для человека связь между материальным и идеальным является супервентной. Супервентность — это термин философии сознания, обозначающий нерасторжимую связь взаимовлияния.

То, что жизненный мир смог составить пару миру физическому, как раз и объясняется тем, что в нем самом действуют два начала, тоже образующие между собой комплементарную диалектическую инь-ян пару — это консерватизм и либерализм, супервентность отношений между которыми и рождает диалектику. Первыми наличие этих двух начал засвидетельствовали в своей философии древние китайцы, откуда к нам пришли два обозначающих их слова: инь и ян. Консервативное инь китайцы считают женским началом, а либеральное ян — мужским, поскольку в суждениях разума женщины склонны к большему, по сравнению с мужчинами, консерватизму; мужикам же, более присуще стремление, подвергая все сомнению, заглядывать под всякие скрывающие что-либо покровы, в том числе и к Майе под ее покрывало. В Европе это различие между консервативным женским и либеральным мужским засвидетельствовал выдающийся психолог Карл Густав Юнг — консервативное женское он обозначил словом "анима", а либеральное мужское – словом "анимус" — эти два начала в разных пропорциях присутствуют в каждом человеке, но в целом, анима преобладает в женском разуме, а анимус – в мужском, хотя, в виде исключения, встречается и обратное. И это замечательно, что женщины по природе своей являются консерваторами, потому что доминирующий модус женской экзистенциальности — это забота.

Из-за этих анима и анимус во всех религиозных идеологиях распорядителями свободы являлись носители либерального ян; а уделом носительниц инь была консервативная закрепощенность, и такое положение идеологией консервировалось, т.к. у ян всегда есть свое инь. Из-за наличия у анимус этого анима над миром и было поднято знамя с начертанным на нем универсальным абстрактным идеалом — «Да здравствует свобода!» — во имя которого можно ломать все, что мешает его достижению — так была обозначена та межа, которая до сего дня формально разделяет консерватизм и либерализм. Несмотря на формальное разграничение, в жизни, независимо от вида общественно-экономической формации, либерализм всегда соседствует с консерватизмом, и то, насколько жизнь является благополучной, напрямую зависит от гармоничности взаимоотношений этих двух начал нашего разума не только в семье, но и в обществе тоже; поэтому нам надо решить идеологическую задачу примирения консерватизма с либерализмом.

Итак, нам дано: во-первых, консерватизм, который есть наши ценности и консервировать; во-вторых, либерализм, который есть "да здравствует свобода" и либеральничать. Требуется: добавить либерализм в число ценностей консерватизма или, что то же самое, сделать так, чтобы либерализм способствовал сохранению традиционных ценностей.

Перед началом решения обратите внимание на то, что религиозный консерватизм, будучи основой идеологии, всегда на бытовом семейном уровне закреплял господство тех, в разуме которых больше либерализма; а в ХХ веке и в идеологическом противостоянии между двумя секулярными идеологиями победила та, в которой также было больше либерализма; но, несмотря на это, все идеологии всегда были идеологиями консерватизма, поскольку целью своей всегда имели сохранение господства социальной элиты, достигаемое через консервацию определенных общественных и социальных отношений в обществе, из-за чего для назревшей ломки этих отношений либерализм вынужден был прибегать к инициированию разрушительных революций, которые всегда приводили к установлению какого-то нового консерватизма, как это и у нас в очередной раз произошло после реставрации капитализма.

После того, как благодаря двум евреям узнал, в чем смысл западного консерватизма, неожиданно для себя я смог понять и суть возникшего после реставрации капитализма противостояния между российскими патриотами и либералами. Неожиданным для меня оказалось то, что патриоты у нас представляют консервативное течение в общественно-политической жизни, хотя доминируют в этом течении те, кого мы относим к левым, от которых привыкли слышать характерное для либерализма "да здравствует свобода". А правыми у нас являются либералы, которые, прикрываясь либерализмом как фиговым листом, на практике точно так же отстаивают интерес своего неолиберального консерватизма, который предполагает господство владельцев крупнейших состояний. Если же мы попробуем определить, на чьей стороне правда, то, отбросив разделяющие стороны идеологические нюансы, увидим, что правыми являются и те, и другие — и у тех, и у других есть нужные нам ценности, консервировать которые призван консерватизм; также и у тех, и у других недостает либерализма, чтобы решить идеологическую задачу. Чтобы найти решение этой задачи, в картину разума добавим еще один пазл от Делёза и Гваттари из книги «1000 плато», для чего я приведу небольшой отрывок из своей незаконченной работы, в котором описывается плато с двумя пространствами.

Два пространства разума

Разные плато Делёза и Гваттари — это то, что Т.Кун назвал парадигмой. В философии сознания каждая парадигма состоит из наших квалиа — эти "некие я чувствую" в составе парадигмы жизненного мира дополняют собой то, как нам видится окружающее нас пространство физического мира, что дало Делёзу и Гваттари основания для противопоставления оптического и гаптического пространств.

Термин "гаптическое" образован от греческого слова hapto — касаюсь. Австрийский искусствовед Алоиз Ригль назвал гаптическим пространством совокупность наших тактильных, температурных и кинестетических ощущений формы, противопоставив эти ощущения оптическому восприятию. У Ригля образ гаптического пространства возникает от прикосновений к чему-либо частями нашего тела, в первую очередь, конечно, руками; у Делёза и Гваттари гаптическое пространство формируется, когда мы чего-либо касаемся и ощущаем при помощи своего разума; в обоих случаях это пространство возникает как совокупность наших квалиа, что роднит гаптическое пространство с оптическим, квалиа которого образуются из ощущений от визуальных образов.

Почему принятие новой парадигмы всегда связано с трудностями, для многих неразрешимыми? — Потому, что новая парадигма требует перекраивания-переделывания нашего гаптического пространства, которое является самой сущностью человека.

Гаптическое пространство является таким же элементом второго, по Попперу, мира, каким для третьего мира является оптическое пространство первого мира, причем, оптическое здесь не означает, что оно состоит только из визуальных образов — это понятие здесь используется, чтобы подчеркнуть особенность пространства, в котором каждый объект имеет свои границы и четко отделен от других объектов, чего нет в гаптическом пространстве. Эти два пространства — это как музыка и ее нотная запись; как что-то не имеющее четких границ аналоговое и его представление в цифровом, дискретном виде.

«Напрасно мы стараемся говорить о том, что видим, ибо то, что мы видим, никогда не обитает в том, что мы говорим», — цитируют Делёз и Гваттари Мишеля Фуко — мы видим оптическое пространство, о нем и говорим, но обитает наше знание увиденного в гаптическом пространстве — оно единственно, в отличие от множества возможных нарративных описаний увиденного, ведь в запечатленном образе могут присутствовать ощущения от разных органов чувств, а не только от того, что мы увидели глазами — словами однозначно ощущения не передашь. Слова только указывают на чувственный образ в гаптическом пространстве, а чтобы мы понимали, о чем нам говорят, такой же образ, как у говорящего, должен быть и у слушающего. Сами Делёз и Гваттари трудности, связанные с передачей смыслов, выразили в присущей им абстрактной манере: «Нелегко увидеть траву в вещах и словах».

Чтобы не было путаницы, поскольку речь идет о пространствах нашего сознания, вместо оптического правильнее будет говорить о синтагматическом пространстве нашего разума. Синтагмы — это знаки, из которых состоит третий мир нашего разума, которые все между собой как-то связаны — поэтому они образуют пространство, в котором у каждой синтагмы есть определенное место. А поскольку знаки синтагм наших головах одинаковы, человеческое общество имеет свое, общее для всех людей этого общества синтагматическое пространство, которое есть основания называть оптическим, поскольку оно является голографическим — таким, в котором каждый элемент содержит в себе в каком-то усеченном виде и все целое, причем, среди его элементов есть такие, которые какие-то отдельные части синтагматики целого содержат как раз в их наиболее полной форме; утрата таких носителей целого является для человеческого общества невосполнимой.

Из-за наличия у разума двух пространств реакция человека на происходящее в окружающем его мире тоже бывает двух видов: во-первых, это условные и безусловные рефлексы; и, во-вторых, это рефлексия. Рефлексы являются реакцией на происходящее со стороны гаптического пространства; и реакция эта всегда мгновенная, т.к. для нее не требуется каких-либо размышлений. Рефлексия же, является реакцией синтагматического пространства, поэтому она требует какого-то времени для анализа возможных вариантов, которые являются различными комбинациями имеющихся в пространстве синтагм; время реакции зависит от объема и полноты соответствующей области базы знаний. Регулярно повторяющиеся однотипные рефлексии приводят к формированию условных рефлексов. Имеющееся в синтагматическом пространстве знание позволяет нам избегать неблагоприятных ситуаций, в которых мы были вынуждены полагаться на свои рефлексы; и наоборот, мы сами можем создавать ситуации для получения удовольствия от проявления рефлексов.

Благодаря наличию у разума двух пространств, люди, говорящие на разных языках, понимают друг друга, сопоставляя разные синтагмы своих языков одним и тем же образам гаптического пространства. В тоже время, из-за наличия у разума двух пространств, люди, говорящие на одном языке, в ряде случаев не понимают друг друга из-за отличий в их гаптических пространствах. В философии изучением того, как между собой связаны два пространства разума, занимается структурология, но пока, насколько я могу судить, без особого успеха, ведь задача является очень уж сложной — требуется установить, как структуры реального мира отображаются на структуры виртуального мира разума через структуры языка. Вот когда структурология нам скажет, каким должен быть наш язык для того, чтобы мы лучше соображали, тогда мы признаем, что она чего-то добилась, и сделаем стихийный процесс внесения новшеств в свой язык управляемым.

Возможно, раньше структурологии то, как формируется наше гаптическое пространство, нам скажет синергетика разума, но ее теориям пока не хватает конкретности. Все, что она может сказать, сводится к тому, что под воздействием внешних, по отношению к гаптическому пространству, воздействий в нем запускаются и начинают свою неспешную работу аттракторы, проверяющие соответствие нового имеющемуся знанию; заканчивается эта работа бифуркацией, в результате чего в гаптическом пространстве рождается новый образ, органично дополняющий-обновляющий уже имеющуюся в этом пространстве картину жизненного мира. Этого небольшого багажа синергетики разума уже хватает на то, чтобы объяснить, почему все новое до нас так долго и трудно доходит, что уже неплохо, т.к. позволяет понять сущность процесса обучения, с помощью которого мы пополняем свой багаж знания.

* * *

Пожалуй, на примере нашего языка наиболее наглядно видно, как проявляют себя два действующих начала нашего разума: консерватизм и либерализм — какие-то незначительные перемены в языке постоянно кем-то инициируются — это ризома языка дает свои ростки; но лишь немногим из этих ростов удается в своем распространении достичь стадии, когда они закрепляются в языке и становятся частью тела ризомы языка, расширяя тем самым синтагматическое пространство разума; также эти изменения являются косвенным свидетельством того, что и в гаптическом пространстве происходят перемены.

Консерватизм и либерализм разума постоянно дают нам о себе знать в нашей жизни — стоит нам почувствовать, что нас куда-то начинают подталкивать, то первое, что мы делаем, это упираемся, даже тогда, когда подталкивают в нужную сторону; и лишь убедившись, что сторона нужная, сами туда направляемся — такой эпизод был и у меня при работе над статьей. Познакомившись по совету Антона Голубя с экспертизой Дугина психоанализа Жака Лакана, я, особо не задумываясь, решил, что мне это не нужно, однако, уже на следующий день нашел и для себя полезными использованные Лаканом два понятия: "топология" и "кольца Борромео", а еще через несколько дней вспомнил, что сам, в самом начале пути постижения философской премудрости, придумал слово "триван", образовав его из русского "три" и английского "one", что означает то же самое, что и кольца Борромео у Лакана — это "3 в 1".

У меня триван обозначал три стороны разума: интеллект, духовность и вигоризм (от латинского vigor – жизненная сила, крепость, свежесть, живость, энергия). Если мы возьмем человека в целом, то его тоже можно представить как триван, который помимо разума имеет физическую оболочку – тело человека, плюс психофизическое ядро, наружные проявления которого мы называем характером человека. Характер тоже можно представить в виде тривана, выделив в нем три действующих фактора. Во-первых, это фактор познавательной активности или фактор Зинченко, кратко фазин. Я назвал этот фактор именем советского психолога В.П.Зинченко потому, что он, по аналогии с поглощающими материю черными дырами вселенной, назвал светлой дырой мироздания накапливающий знания разум человека — это почти полная аналогия с приоткрыванием покрывала Майи у Шопенгауэра и с расширением границ жизненного мира в феноменологии.

Действию фазин мы обязаны наличию в нашем сознании либерального начала — возникновения желания что-то поменять в мире после обретения нового знания с сопутствующим требованием свободы, чтобы желание можно было осуществить. С другой стороны, недостаточная активность фазин вызывает неприятие перемен, что является проявлением консерватизма. У молодых фазин более активен по сравнению с пожилыми; у мужчин он более активен по сравнению с женщинами, поэтому лицо консерватизма женское или же это лицо пожилого мужчины.

Вторым фактором характера является фактор жажды признания – фаприз, если кратко; действие этого фактора подробно рассматривал Александр Кожев в своем анализе философии Гегеля, но фаприз он рассматривал очень ограниченно — только через диалектику взаимоотношений типа господин-раб. В нашем языке корнем слова "признание" является слово "приз", и это не случайно, ведь действительно, получение признания в ряде случаев отмечается вручением какого-либо приза. Человек существо общественное и социальное, поэтому для него важна та его оценка, которую он получает со стороны социума, элементом которого является, что имеет самое непосредственное отношение и к рассмотрению взаимоотношений между либерализмом и консерватизмом, т.к. приз в виде признания человек получает в зависимости от того, обладателем каких ценностей, ценимых в данном социуме, он является — либерализм всегда покушается на ту иерархию ценностей, которую консерватизм хранит как зеницу ока. Напряженность во взаимоотношениях между либерализмом и консерватизмом объясняется тем, что облик нашего мира очень сильно зависит от того, за обладание какими ценностями люди между собой соревнуются.

Успех в этом соревновании напрямую зависит от того, сколько усилий человек прикладывает для того, чтобы стать обладателем каких-либо ценностей, что, в свою очередь, определяется третьим действующим фактором его характера — фактором деловой активности – это фадел, если кратко. Поскольку в делах наиболее активны молодые, у которых и фазин также активен, то активность фадел идет скорее на пользу либерализму, а не консерватизму, поэтому перемены в иерархии ценностей происходят постоянно, хотя и медленно из-за сопротивления консерваторов. В конечном итоге и консерватизм бывает вознагражден, поскольку обновленная в ходе диалектического противостояния система ценностей оказывается лучше прежней.

Все течет, все изменяется — банальная фраза известная каждому, но в данном случае банальность фразы отражает тот факт, что мы смирились со стихийностью происходящих перемен и не пытаемся сделать изменчивость управляемым процессом — не пытаемся конфликты, возникающие в борьбе консервативных и либеральных противоположностей, разрешать в рамках определенных стандартных процедур — решение идеологической задачи как раз и предполагает разработку таких цивилизованных способов разрешения конфликтов.

Сама по себе изменчивость не может быть целью нашей деятельности, поэтому, прежде чем что-то менять, мы должны определиться с тем, что же мы хотим изменить, и каким должен быть обновленный объект. Сейчас мы говорим о человеческом мире — мы хотим, чтобы в нем обновленном перемены не приводили к социальным катаклизмам, для чего мы должны изменить топологию мира — вот нам и понадобилось еще одно понятие философии Жака Лаккана, которое он использовал в своем психоанализе.

Чтобы понять, причем тут топология, посмотрим сначала на топологию нашего физического мира, которая определяется тремя геометрическими измерениями пространства; к ним в качестве четвертого измерения добавляют еще и время. Благодаря теории относительности мы теперь знаем, что пространство-время может искривляться — это означает, что в этой новой топологической системе координат сами три геометрических измерения становятся одной координатой, а к геометрии пространства и к времени добавляется третья координата, влияющая на две другие. С этой, топологической, точки зрения, мы сейчас живем в двумерном плоском мире, где нет никакого искривления пространства-времени, но не исключено, что в будущем человечество будет жить в трехмерном мире, где пространство-время может искривляться — в нашей истории это можно сравнить с жизнью на плоской Земле, являющейся центром мироздания, и с жизнью на круглой Земле, вращающейся вокруг Солнца в безбрежном океане Вселенной.

С топологической точки зрения наш жизненный мир все еще является плоским — в нем нет измерения, делающим перемены в нем естественными. В самом начале своего описания разума я сравнил это описание с картиной, сложенной из отдельных пазлов, т.е. жизненному миру я сопоставил неживой плоский двумерный аналог, но от этого аналога жизненный мир отличается тем, что он развивается и изменяется, поэтому и имеет смысл описание этого мира называть топологией. Через понятие топологии мы связываем воедино все свои накопленные за столетия отдельные элементы теории разума и начинаем рассматривать их не по отдельности, а в их взаимосвязи и взаимовлиянии — сказанное относится и к таким двум действующим началам разума, как консерватизм и либерализм, находящимся между собой в супервентной зависимости и образующих по этой причине диалектическую инь-ян пару.

С точки зрения топологии эту инь-ян пару мы можем рассматривать как два измерения топологического пространства своего жизненного мира, к которым надо добавить третье измерение — время — чтобы наш мир из плоского стал трехмерным — чтобы мы жили в соответствии с консервативной традицией, опираясь на традиции предшествующих поколений, но чтобы при этом все эти традиции мы регулярно обновляли, в соответствии с либеральной традицией учитывая появляющееся новое знание о себе самих и о мире, в котором обитаем.

Конечно, перемены в нашем жизненном мире и сейчас происходят, но о том, как они происходят, мы можем сказать, что это прорыв с боем из одного плоского мира в другой, потому что все наши идеологии были идеологиями консервации представлений о мире, устройство которого на определенном этапе развития признано наилучшим — все, что начинается как либерализм, с течением времени превращается в консерватизм — это тенденция, которую мы должны преодолеть. Можно сказать, что от питания идеологическими консервами мы должны перейти к питанию свежеприготовленной пищей. Как это сделать, указал еще в XIX веке один из самых великих либералов в истории человечества — Карл Маркс призвал нас совершенствовать производственные отношения, чтобы они всегда соответствовали производительным силам.

Я понимаю, что, с точки зрения современных марксистов, назвать Маркса либералом — это кощунство и большой грех, да и для либералов это тоже является страшной крамолой и ересью; но для двух еврейских фундаменталистов О.Хейври и Й.Хазони еврей К.Маркс является либералом и я с ними согласен, поскольку либеральное "Да здравствует свобода!" — это и марксизм тоже; прийти в царство свободы мы должны руководствуясь рожденными человеческим разумом основоположениями о наилучшем устройстве этого мира — все как у либералов локковской традиции; все так, как об этом поется в пролетарском гимне: «Отречемся от старого мира, Отряхнем его прах с наших ног»; и «Мы наш, мы новый мир построим».

Неожиданно для меня, мысль о том, что марксизм является разновидностью либерализма, подтвердил в одном из комментариев марксист А.Дмитриев: «С развитием наук философия, как взгляд на мир, переходит в эти науки; единственное, что остаётся за "старой" философией, это разработка учения о мышлении». Для подтверждения своих слов А.Дмитриев сослался на мысль Ф.Энгельса, высказанную им в работе «Диалектика природы»:

Лишь когда естествознание и историческая наука впитают в себя диалектику, лишь тогда весь философский скарб — за исключением чистого учения о мышлении — станет излишним, исчезнет в положительной науке.
(ПСС, т.20, с.225.)

"Положительная наука" — это то направление развития философской мысли, которое позже стали называть позитивизмом, т.е. можно сказать, что Энгельс предвидел появление этого ростка у ризомы философии.

За "весь философский скарб" не скажу, т.к. я не философ, а инженер — у философии беру только то, что мне надо, но все, что взял, относится именно к учению о мышлении; а то направление в философии, которого придерживаюсь, я называю эволюционным позитивизмом — все так, как Энгельс предвидел, но это так только в моем жизненном мире. Но что мешает современным марксистам впитать в гаптическое пространство своего разума учение о мышлении, частью которого является диалектика? Что мешает современным либералам впитать это учение, чтобы о либерализме судить так, как это делал Джон Локк, т.е. на основе знания "о человеческом понимании"? — Ответ на два вопроса один — это консерватизм, в который перешел либерализм как самих либералов, так и марксистов — это консерватизм, который "консервировать", а сам вид продукта консервации называется "идеология". Такой ответ вызывает следующий вопрос: в чем причина такого перехода? — Ответ получим, если впитаем себя то, что Энгельс посоветовал — мир живет по законам диалектики, вот противоположности, пребывающие в борьбе и единстве, и переходят друг в друга из-за того, что количество переходит в качество; далее происходит отрицание отрицания и цикл повторяется, но уже на качественно другом уровне — происходит смена идеологии, а вместе с этим и общественно-экономической формации — это то, что и сейчас на нас надвигается, что в ХХ веке в России случилось дважды и в обоих случаях было подобно разрушительному либеральному землетрясению с сопутствующей ему волной цунами. Горячие головы уже кричат: «Надо повторить!» — господи, неужели опять? Что теперь страдающие от либерального зуда хотят нам впарить? Но, вроде бы, за душой у крикунов ничего такого не просматривается, чем могли бы они обывателя соблазнить, да и сам обыватель, в основной своей массе, не склонен к соблазнению, потому как не бедствует — пока ему только шиковать не на что. Спокойствие обывателя власть не должно обманывать — крикуны дело свое делают, синергетические аттракторы в головах крутятся, и в душах внешне хранящих спокойствие зреет готовность принять либеральные перемены как только идеологическая пустота сменится определенностью.

Упомянутая синергетика — это то, что во второй половине ХХ века добавили в философскую картину разума естественные науки, после чего стало возможно говорить о синергетике разума как о том действующем начале, под влиянием которого происходит трансформация топологии жизненного мира. Аттрактор и бифуркация — это два основных понятия синергетики. Словом "думать" мы называем процессы работы аттракторов разума; работа эта, как мы знаем, может происходить как явно – в сознании, так и скрытно – в подсознании, о чем мы зачастую даже не подозреваем, поэтому получение результата – бифуркация – иногда оказывается для нас полной неожиданностью.

Разум у всех людей разный, отличия обусловлены триваном характера, из-за чего и триван человека уникален. У большинства людей все стороны их тривана развиты равномерно, но у некоторых какой-то элемент тривана преобладает, что выделяет такого человека среди прочих. В зависимости от того, какая сторона тривана у человека преобладает, бывают люди дела, люди мысли и люди духа; и к взаимоотношениям консерватизма с либерализмом это имеет самое непосредственное отношение. Склонность к либерализму проявляют люди мысли, у которых аттракторы разума отличаются повышенной возбудимостью из-за чего и фазин у них активнее, чем у других. Таких ищущих среди людей немного, еще меньше тех, кому удается что-то найти. После того, как что-то найдено, о своих претензиях заявляет фаприз — находка должна получить признание у других людей и здесь свое слово должны сказать консерваторы — они должны согласиться на изменение системы ценностей, что не так-то просто из-за того, что требуется перекроить топологию гаптического пространства. Когда найденное является новой парадигмой, то процесс признания может затянуться на десятилетия, поскольку для принятия новой парадигмы может потребоваться смена поколений. После признания приходит очередь фадел проявить себя — люди дела начинают приводить мир в соответствие с новой парадигмой.

Когда парадигма является новой моделью общественного устройства, то она воплощается в идеологии. Общество без идеологии — это как человек в безвоздушном пространстве, а если обществу пытаются внушить мысль о том, что у него нет идеологии, как в России, где это положение записано в конституции, то это означает только то, что идеология является такой, что для нее нежелательно, чтобы люди понимали ее сущность, поэтому положение "нет идеологии" само является одним из основоположений идеологии. Сейчас такой идеологией является неолиберализм, прячущийся за симулякром либерализма, который действительно, идеологией быть не может, поскольку, наряду с консерватизмом, является действующим началом разума человека.

Д.Кори в своем анализе либерализма эту грань, отделяющую либерализм от идеологии четко обозначил, а вот ХеХа этого не сделали, что является недостатком их анализа; если же и в этом анализе эту грань обозначить, то мы увидим, что то, с чем хотят бороться как либерал Кори, так и два еврейских консерватора Хейври и Хазони, является ни чем иным, как идеологией неолиберализма — это его ХеХа ошибочно называют либерализмом, а Кори от этого "либерализма" отмежевывается. Ничего не скажешь — хорошо замаскировался, поэтому и господствует.

Консерваторам увидеть замаскированного мог бы помочь такой выдающийся проповедник консерватизма как Томас Гоббс, но понятно, почему ХеХа оставили без внимания его «Левиафана». По Гоббсу, Левиафана люди себе сделали для того, чтобы прекратить войну всех против всех и устроить под его руководством все так, чтобы исполнить волю Бога своего Иисуса Христа, высказанную им в его заповедях.

Признать Гоббса классиком консерватизма, значит признать, что западный консерватизм своими корнями уходит не столько в иудейскую Библию, сколько в христианский Новый Завет, а с иудаизмом он связан лишь постольку, поскольку Новый Завет связан с Ветхим Заветом.

В политической мысли Запада Гоббс фигура более авторитетная, чем любой из названных ХеХа классиков консерватизма. Лишь как одного из авторов теории общественного договора упомянули ХеХа Гоббса, но не упомянули о том, что в этом договоре у Гоббса одной из высоких договаривающихся сторон является Бог Иисус Христос, интересы которого призван представлять сделанный самими людьми Левиафан, олицетворяющий собой высшую земную власть. А вот тот Левиафан, господство которого обеспечивает неолиберализм, интересы Бога больше не представляет; кому, в таком случае, он служит, догадаться нетрудно, поэтому и записано в нашей Конституции, что нет у нас никакой идеологии, следовательно, нет и господства того, чьи интересы Левиафан неолиберализма представляет — он света не любит и всегда держится в тени. Тень создает либерализм, поэтому к нему и претензии со стороны патриотов.

Не стоит винить либерализм за его неведение, ведь у тех, кто его обвиняет, зрение ничуть не лучше. Суть либерализма не только в том, чтобы руководствоваться некими универсальными законами, рожденными не богом, а разумом самого человека, а в том, чтобы человек сам дерзнул сделать себе тот идеал общественного устройства, к осуществлению которого люди должны стремиться. С этой точки зрения марксизм тоже является либерализмом, поскольку он тоже имеет такой идеал, основанный на знании некоторых универсальных законов жизни; так что же вы, марксисты и либералы, все чего-то поделить не можете — отойдите с тех позиций, за которые вы консервативно держитесь; вспомните своих основоположников: Джона Локка и Карла Маркса — попробуйте сделать модель общественного устройства, исходя из современных представлений о человеческом разуме; а тому, как примирить старое с новым, вам надо поучиться у Иисуса Христа, который, не отвергая ценности, данные евреям Отцом своим, призвал паству стремиться к обретению Царствия Божьего в душе своей.

Две тысячи лет прошло с тех пор, как Христос дал нам пример гармоничного сочетания консерватизма с либерализмом, однако и в наше время, как в те стародавние времена, на страже морально устаревшего старого все также стоят фарисеи и книжники — книжники по принципу "что записано пером, не вырубишь топором", тупо держатся за написанное в своих талмудах; а фарисеи держатся за старое, потому что это им выгодно и они боятся этой своей выгоды лишиться. Отличие ситуации только в том, что сейчас отношения между собой выясняют сами фарисеи и книжники — с одной стороны консерваторы-капиталисты; с другой стороны консерваторы-коммунисты — и те, и другие держатся за свой материализм — земное делят, поэтому и примириться не могут. Похоже, без второго пришествия выход из этой тупиковой ситуации не найти — кто-то должен сказать противникам, что счастье не в обладании материальными благами, а в стяжании благодати в душе своей.

А ведь у Маркса, который призвал пролетариев забрать у буржуев все богатство, в его ранних рукописях было нечто тождественное Царствию Божьему Иисуса Христа:

Мы видим, как на место экономического богатства и экономической нищеты становятся богатый человек и богатая человеческая потребность. Богатый человек – это в то же время человек, нуждающийся во всей полноте человеческих появлений жизни, человек, в котором его собственное осуществление выступает как внутренняя необходимость, как нужда. (ПСС2, т.42, с.125.)

Тот бес, который евреев заставил поклоняться золотому тельцу, он и Маркса попутал, поэтому он впал в грех материализма и как условие наступления коммунизма видел замену частной собственности на общественную, ратуя за

"положительное упразднение частной собственности – этого самоотчуждения человека – и в силу этого … подлинное присвоение человеческой сущности человеком и для человека; … полное … возвращение человека к самому себе как человеку общественному, т.е. человечному". (ПСС2, т.42, с.116.)

Вот теперь перед коммунистами стоит задача дополнить марксистский ветхий завет коммунизма его новым заветом, в котором будет показано, что для преодоления самоотчуждения не нужна никакая собственность, кроме самой необходимой, как это Христос и проповедовал, потому как преодоление это должно свершиться в самом разуме человека, и преодолеть человек должен именно свою привязанность к благам материального мира, заменив их ценностями души своей.

Чтобы преодолевать что-то в разуме, людям рационального века надо знать, что такое есть сам разум, а он не торопится открывать людям свои тайны. Об одном из проявлений свойств нашего разума я узнал только во время работы над данной статьей. Когда я уже думал, что работа находится на завершающей стадии, то узнал, как женская болезнь с мужским названием мешает нам жить лучше; поэтому, подивившись в который уже раз случайности, когда какое-то новое знание, как кажется, совсем не случайно обнаруживает себя именно тогда, когда в нем есть нужда, я добавил в статью о консерватизме еще один небольшой раздел с интригующим названием.

Консерватизм как женская болезнь генералов

Я и сам уже давно обратил внимание на то, что чем менее человек интеллектуально развит, тем крепче он держится за то немногое, что составляет содержание его жизненного мира — тем более он склонен к консерватизму, что вполне объяснимо, ведь для того, чтобы принять что-то новое, надо шевелить мозгами, а это далеко не у всех хорошо получается. Это, как я узнал из репоста статьи «Почему некомпетентные люди так уверены в себе» , который мой жж-френд alvor216 сделал, называется эффект Даннинга-Крюгера (эффект ДК или просто дакрюг буду я его называть для краткости); выражается он в том, что "некомпетентные люди имеют склонность переоценивать собственные знания и недооценивать уровень знания окружающих. Склонность некомпетентных к ошибке — всеобъемлюща. У них нет представления о границах своих знаний, и они даже не понимают, что ошибаются". Этот эффект ученые из Университета Корнелла Дэвид Даннинг и Джастин Крюгер описали в 1999 г. А профессор миланского Университета Боккони Аннамария Теста уже в наши дни обратила внимание на то, что возросло число настолько некомпетентных людей, что они даже неспособны осознать свою некомпетентность. Как будто какое-то антипросвещение мы сейчас переживаем!

Другими словами, существует какой-то минимальный размер области жизненного мира, занятой описанием определенной области знания, в которой отсутствует знание о том, чего человек не знает в данной сфере знания, где он считает себя специалистом — считает себя обладателем всей полноты имеющегося знания. Такую редукционную границу вокруг области знания в жизненном мире человека можно назвать границей Даннинга-Крюгера, а саму ограниченность подобного рода можно назвать нахождением на пике Даннинга-Крюгера, если учесть то, как дакрюг возникает. Я сам побывал на этом пике, поэтому про дакрюг буду рассказывать на основании собственного опыта.

В 2005 году я начал свой путь постижения философской премудрости с чтения книги К.Поппера «Объективное знание. Эволюционный подход», — одной этой книги мне хватило на то, чтобы составить общее представление о сущности эпистемной эволюции. Что понял, я изложил в первой своей работе с амбициозным названием «Философский камень эволюции» — такое название отражает тот факт, что в оценке своего знания философии я вознесся на пик Даннинга-Крюгера — полагал, что уже получил от философии все необходимое для того, чтобы не гадать, а знать "что было, что будет и чем сердце успокоится". На пике амбициозно высокой самооценки я провел два или три года, но учиться не переставал, поэтому с этого пика постепенно спустился, озабоченный тем, что бы мне еще изучить, чтобы восполнить пробелы в своем знании философии. По мере того, как я эти пробелы устранял, постепенно повышалась и моя самооценка собственной философской компетентности; сейчас она довольно высокая, но на дакрюг у меня уже иммунитет — я теперь вижу и пределы своего знания — вижу, где кончается знание и начинается незнание.

Благодаря опыту нахождения на пике ДК, я могу узнавать тех, кто сейчас там находится. Характерным признаком является безаппеляционность суждений, причем, оценка выносится не только самим суждениям, но и тем, кто их делает, и поколебать такую оценку невозможно никакими доводами. В и-нетовских тусовках это чаще всего встречается в комментариях, а у особо борзых комментаторов явно проявляется в популярной фразе "дальше можно не читать". Демонстрируют свое нахождение на пике ДК и многие уважаемые эксперты, а также жаждущие признания авторы каких-то собственных теорий, каким и я был когда-то.

В целом эффект Даннинга-Крюгера можно определить следующим образом: это проявление некомпетентности в демонстрации компетентности. Находящийся под воздействием этого эффекта за редукционной границей жизненного мира видит только Ничто, а покрывала Майи не видит. Как об этом сказал Артур Шопенгауэр: «Каждый принимает конец своего кругозора за конец света».

Эффект ДК хорошо дополняет теорию парадигм Т.Куна — он объясняет, почему новые парадигмы иногда так долго и сложно добиваются признания, а старые парадигмы зачастую покидают наш мир только с уходом из жизни их носителей — далеко не всегда попавшие на пик ДК могут его покинуть, преодолев ограничивающую их редукционную границу; сложности объясняются действием закона прегнантности, когда надо перейти от одной идеальности гаптического пространства к его другой идеальности. Правильность чего-то мало просто знать — эту правильность надо еще и чувствовать, а чувствуем мы эту правильность как идеальность жизненного мира.

Парадоксальным образом, дакрюг возникает как при общем недостатке знания, так и при многознании. Подобная парадоксальность легко объясняется: неважно, много знания или мало, но закон прегнантности должен соблюдаться в любом случае. Чтобы преодолеть подобную негативность позитивного, элементом идеальности жизненного мира должна быть его изменчивость — свои представления о мире надо воспринимать как то, что живет развиваясь и изменяясь. Мы должны быть инструменталистами — должны свои теории, понятия, умозрительные представления о мире воспринимать как инструменты, которые служат нам для того, чтобы мы понимали окружающий нас реальный физический мир — сегодня мы пользуемся одним инструментом, а завтра мы его заменим на другой, более совершенный, который для себя сделаем. Знаковые синтагмы синтагматического пространства и их всевозможные комбинации — это и есть наши инструменты познания мира.

Легко сказать: век живи, век учись; да трудно сделать, а без учебы самому слезть с пика ДК никак не получится. Особенно сложно это сделать тем, кто помимо пика ДК находится еще и на какой-то высоте социального положения — занимает какую-то начальствующую должность, а если должность верховная или генеральная, то дакрюг проявляется уже как профессиональная болезнь — как генеральский синдром: все должно быть так, как я это себе представляю. Синдром является генеральским потому, что армия является самым консервативным профессиональным институтом любого государства, и принцип единоначалия, провоцирующий возникновение эффекта ДК, прописан в ее уставах. Кто служил, тот знает, как часто порядки в каком-нибудь армейском подразделении задаются с использованием принципа "я начальник – ты дурак".

Генеральский синдром — это когда "консервировать" само по себе становится доминирующей ценностью в консерватизме; когда за ненадобностью исключены всякие намеки на либерализм в изменении существующего положения вещей. Генералам, находящиеся на пике ДК, это, конечно, не понравится, но их профессиональная болезнь является женской, потому что консерватизм — это женское начало разума человека — это инь и это анима. Генеральский синдром — это полное доминирование консерватизма над либерализмом у начальников и руководителей любого ранга — все должно быть так, как я это себе представляю.

Как проявляется генеральский синдром у самих женщин все хорошо знают благодаря особому жанру анекдотов, посвященных исключительно этой болезни — это анекдоты про тещу. Это же естественно, когда мама жены считает своей святой обязанностью поучить молодого неразумного зятя тому, как правильно жить надо. С тещами, даже когда они с ними не согласны, благоразумные зятья предпочитают не ссориться, а свое отношение к ценным указаниям домашнего "генерала" выражают в рассказывании анекдотов в компании друзей и приятелей, вроде вот этого, который я слышал от одного из своих знакомых каждый раз, когда он рассказывал про свою тещу, с которой поддерживал вполне нормальные отношения, уже не пытаясь ее в чем-то переубедить:
  — Дорогой, давай немного подождем мою маму.
  — Хорошо, дорогая, давай подождем... твою мать.

Слава богу, что далеко не все тещи болеют типичной для женщин болезнью, которая также является профессиональной болезнью генералов — есть тещи, консерватизм которых в отношениях с зятьями предполагает наличие либерализма — есть, слава богу, у нас женщины, не страдающие от дакрюга, потому что умеют различать границу между собственным знанием и незнанием.

Дакрюг — это не всегда плохо. Помню, в самом начале трудовой деятельности со мной работал один инженер, у которого был этот самый ярко выраженный дакрюг. Стоило в голове у него родиться какой-нибудь идее, так он всегда был уверен, что никто никогда ничего подобного не придумывал и с энтузиазмом брался за реализацию своей идеи — дакрюг придавал ему силы. Но чтобы доводить свои идеи до законченного продукта этому инженеру не хватало настойчивости — когда в его голове рождалась очередная идея, к старым он охладевал и со временем работу над ними забрасывал.

Помогает дакрюг и генералам одерживать победы, когда у этих генералов, как говорится, есть голова на плечах и эта голова соображает лучше, чем голова его противника. А когда у генерала ума нет, его дакрюг будет только способствовать поражению его армии. Все это мы можем наглядно увидеть на примере руководителей нашей страны в прошлом и настоящем. У Ленина и Сталина был ум и был дакрюг — и были победы. На это можно возразить, что дакрюг — это же некомпетентность — как в этом можно обвинять гения политического менеджмента Владимира Ильича Ленина? Возражение простое: политика Ленина — это голимый коммунистический либерализм, напрочь лишенный консерватизма — отвергающий все традиции и реалии российской жизни. А явно Владимир Ильич проявил свою некомпетентность, когда на философском пароходе выслал из России всю ту ее интеллектуальную элиту, которая, проявив консерватизм, не приняла и осудила большевистские методы построения новой жизни.

На этом философском пароходе из России уплыло то, чего советской власти не хватило для того, чтобы жить долго — на нем уплыл прогрессивный русский консерватизм. Среди пассажиров парохода был Николай Бердяев, который в революционном мраке 1918 года написал работу, которую можно считать манифестом русского консерватизма — это «Философия неравенства. Письма недругам по социальной философии». И в наши дни работа так же актуальна, как и сто лет назад — консерватизма, от которого отказались большевики, нам и сейчас не хватает.

Шаг Ленина по выпроваживанию из России интеллектуальной элиты был шагом в направлении того идеологического тупика, в котором в итоге оказалась основанное им государство. Сила Ленина была в том, что он умел исправлять сделанные ошибки и на них учиться, поэтому советское государство и состоялось; но исправить эту свою ошибку ему жизни не хватило, и еще неизвестно, хватило бы ему мудрости хотя бы на то, чтобы признать ее, поживи он подольше.

Сталину, который встал у руля страны после Ленина, проявлять либерализм нужды уже не было, и он законсервировал все то, что досталось ему от Ленина — свершился диалектический переход либерализма в консерватизм. Когда началась война, Сталин вспомнил и про старый багаж консервативной классики: с попами разоренной большевиками церкви смог найти взаимопонимание; национализм привлек себе в союзники. Дакрюг Сталина помог нашей стране победить фашистов, а вот немецких фашистов дакрюг их фюрера Гитлера наоборот – довел д катастрофического для страны поражения.

После Сталина у руля страны Советов встал Хрущев, у которого дакрюг был, а вот с умом уже были проблемы. У тех, кто был после Хрущева — у Брежнева и Горбачева — уже не только с умом, но и с дакрюгом были проблемы — эти люди жили чужим умом: Брежнев полагался на свое окружение из ЦК КПСС, а Горбачев, тот и вовсе стал прислушиваться к забугорным консультантам — плоды этого прислушивания мы до сих пор пожинаем. Про руководителей "независимой" России — Ельцина и Путина — тоже не скажешь, что они живут своим умом, один, правда, свое уже отжил. Во времена Ельцина стойкий дакрюг демонстрировали Гайдар и Чубайс, которым страдающий от скудоумия президент доверил проведение реформ, результатом чего стало продолжение начатого Горбачевым процесса развала экономики государства. Путину, проявляя либерализм, радикально чего-то реформировать уже надобности не было, и он просто консервативно продолжил дело того, кто его посадил в президентское кресло; его уверенность в том, что Россия все делает правильно, и все идет так, как оно и должно идти, базируется на том, что все так называемые цивилизованные страны это делают — типа как об этом говорится в названии фильма «Все леди делают это», — я же говорю, что генеральский синдром — это женская болезнь, и пока глупая либерально-консервативная Нашараша будет пытаться делать как "все леди" делают, пытаясь тоже стать "леди", ей век воли не видать. Как обрести волю, не попав под действие дакрюга, мы сможем понять, если обратим внимание на тот вызов консерватизму, который иудеи-консерваторы Хейври и Хазони проигнорировали.

Тайна Мельницы

Я на этот вызов консерватизму обратил внимание потому, что в журнале «American affairs» рядом со статьей о консерватизме была и статья посвященная роману Дж.Ст.Милля с социализмом: Romance and Socialism in JS Mill By Helen Andrews . Статья с подзаголовком «Хайек на мельнице» оказалась рецензией на книгу, где рассматривалось влияние любовной связи Милля на творчество идеолога неолиберализма Фридриха фон Хайека.

Либералы все никак не могут успокоиться — все пытаются понять, как этот Джон, чей образ, наряду с образом Джона Локка, красуется на одной из главных икон алтаря либерализма, мог изменить капитализму и влюбиться в социализм. Пытаясь разгадать загадку, как к последнему средству прибегли к рассмотрению любовной связи Джона Милля с Генрриет Тейлор — Хайек тут проявил инициативу, разыскивая переписку Милля в архивах — попрыгал, попрыгал около него как мелкий кабелек около крупной сучки, да так и отвалил не солоно хлебавши. Познакомившись со статьей, я сделал такой вывод: Джон Стюарт Милль все еще остается Гулливером в стране лилипутов — его вызов не приняли не только консерваторы с коммунистами, но и сами либералы — консерваторы и коммунисты не принимают его либерализм, а либералы не принимают его симпатии к социализму-коммунизму.

Надо будет мне самому посмотреть на то, что Мельница намолол — может сингулярность, с которой я все никак до конца разобраться не могу, поможет мне завязать с ним свой роман — поможет к словам его романса о свободе добавить слова из его романса о социализме.

Романтика и романс — так по-разному Ya и Гугл перевели Romance из названия статьи. Несмотря на разницу в смыслах, оба слова говорят о том, что Милль был романтиком — мечтал о "величайшем счастье для наибольшего числа людей" — фраза, ставшая девизом учения утилитаризма, известна с 1725 года, поэтому в своих романтических мечтаниях Милль не был оригинален — оригинальность он проявил, пытаясь дать мечтам рациональное обоснование, за что от Гладстоуна получил прозвище"святой рационализма". В статье об особенностях этой романтической "святости" сказано следующее: «И все же иррациональное продолжает бурлить. Милль в своей личной жизни был переполнен страстями, которые он никогда не понимал. Вместо этого он рационализировал их», — и еще — «Для мыслителя, вся философия которого зависела от человеческой совершенства, у Милля было удивительно мало идей, как это сделать». Хайек этой, непонятной для него, рационализации попытался дать свое иррациональное обоснование — не иначе, тут тоже сказалось бурление иррационального — не исключено, что тут тоже сказалось женское влияние, ведь у него в жизни была своя мыльная опера.

Пытаясь разгадать тайну Мельницы, Хайек занялся тем, что на языке специалистов по приготовлению блюд из жареной клубники называется копанием в грязном белье — лучше бы этот идеолог неолиберализма попробовал возразить на аргументы Милля по существу. Тому, как надо относиться к отношениям этого мыслителя с любимой женщиной, Хайек мог бы поучиться у товарища Сталина. Однажды Сталину донесли о любовной связи какого-то высокопоставленного коммуниста с красивой женщиной:
  — Что делать будем, товарищ Сталин?
  — Как что делать будем — завидовать будем!

Джон Милль — это тот редкий случай, когда фамилия точно соответствует своему носителю — как мельница он перемолол все доступное ему знание и сделал вывод, который стал вызовом, который не приняли ни либералы-капиталисты, ни либералы-коммунисты:
— Господа хорошие, из этой муки никак не получится испечь такие хлеба, как вы хотите — имеющегося знания недостаточно для того, чтобы сделать однозначный вывод в пользу капитализма или в пользу коммунизма.

Но симпатии Милля из-за его приверженности утилитаризму были на стороне коммунизма, из-за чего для либералов он навсегда остался социалистом, с чем они по сей день все никак не могут смириться; а марксисты-коммунисты из-за того, что Милль проигнорировал ненаучный нарратив Маркса о передовизме класса пролетариев, игнорируют его самого, считая его буржуазным реформатором.

В некрологе на смерть Милля его ученик Джон Морли привел слова какого-то американца, который пришел на похороны, чтобы выразить свое почтение великому философу:

Вы дали ему факты, о которых хотели узнать его мнение. Он взял их и показал вам различные способы, с помощью которых они могут быть объективно рассмотрены; сбалансировал противоположные соображения; а затем передал вам окончательный вывод, в котором ничего не было оставлено без внимания. Его ум работал как великолепный механизм: вы снабжаете его сырьем, и этого оказывается достаточно для того, чтобы на выходе вы получили совершенно законченный продукт.

Миль не был ни коммунистом, ни капиталистом, в том смысле, что не был его апологетом, потому что был либералом – сторонником осуществления назревших преобразований, и был консерватором – противником радикальных реформ; но Милль не был чистым либералом или консерватором — он был рационалист и все свои выводы делал, руководствуясь рациональными соображениями, исходя из всего накопленного знания; его вызов — это вызов рационализма — на этот вызов до сего дня нет ответа, ведь для того, чтобы ответить, надо собрать имеющееся знание в единую систему, а этого пока никто не сделал. Милль умел это делать, потому что он был полимат — так называют людей, которые умеют в своих делах интегрировать знания из разных областей деятельности. Как следует поступать в тех случаях, когда не хватает знаний для диалектического интегрального синтеза, мы можем поучиться у китайских товарищей.

«Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» — провозгласил в Китае Великий Кормчий председатель Мао Цзэдун старый лозунг китайского либерализма, начав в 1957 году Байхуа юньдун — компанию по усилению гласности и критики. Когда цветы расцвели, Мао начал свою либеральную Культурную революцию и все их покосил, расправляясь с остатками китайского консерватизма и демонстрируя всему миру свой стойкий и ярко выраженный дакрюг. Результаты революции были печальными, но либеральный лозунг здесь ни причем, ведь он говорит нам только о том, что либерализм — это результат рационального выбора в тех случаях, когда недостаток знания мешает нам сделать этот выбор однозначно — вот почему мы находим либерализм в творческом наследии великого английского рационалиста Джона Стюарта Милля, лик которого мы видим на иконе в алтаре либерализма. Сейчас китайские коммунисты, чтобы не вызывать неприятных ассоциаций, старый либеральный лозунг не вспоминают, но на практике ему следуют, давая возможность развиваться не только марксистско-коммунистическим, но и капиталистическим производственным отношениям. В результате Китай демонстрирует такие темпы развития экономики, которым прочие страны могут только завидовать.

Успешный азиатский опыт Китая по гармоничному сочетанию консерватизма с либерализмом Европа вполне может дополнить своим не менее успешным опытом — это опыт Иисуса Христа, на основании которого была сделана самая успешная в истории нашей европейской цивилизации религиозная идеология христианства.

Христианство родилось в результате борьбы либерала Иисуса Христа с иудейскими консерваторами – фарисеями и книжниками, но сами религиозные основы этого консерватизма Христос трогать не стал и оставил их в неприкосновенности, провозгласив себя сыном Бога Отца. Либерализм Христос проявил, совершив диалектическое отрицание без отрицания — это был переход на другой, более высокий уровень веры, что и позволило сохранить ее консервативные основы на нижнем уровне. Новый уровень предполагал обретение земли обетованной уже не на земных просторах, а в царстве разума: «И не придет Царствие Божие приметным образом и не скажут: вот оно здесь или вот оно там. Ибо вот: Царствие Божие внутри вас есть». Такое толкование цели земного существования делало естественным отказ христиан от присущего иудаизму рудиментарного остатка языческого нацизма.

За свой либерализм Христос заплатил фарисеям и книжникам смертью на кресте, но эта смерть была лишь диалектическим отрицанием без отрицания — закончив свой земной путь, он начал Путь Бога, по которому повел за собой тех, кто уверовал. Дао называют китайские даосы этот срединный путь; следование по которому предполагает консервативное сохранение наследия предков и, в тоже время, предполагает либеральное совершенствование Царствия Божьего в жизненном мире своего разума — это именно Путь — здесь нет конечного пункта, на котором можно было бы остановиться, посчитав миссию выполненной. Тех, кто смог встать на этот Путь — обрести Дао жизни — даосы называют просветленными; в христианстве этому соответствует понятие стяжания благодати; современная наука называет это эпистемной эволюцией.

Сейчас перед человечеством вновь стоит задача перехода на новый, более высокий эволюционный уровень. И вновь, как и две тысячи лет тому назад, консерватизм возводит баррикады перед либерализмом — вновь возведением этих баррикад занимаются фарисеи и книжники, считающие недопустимым отказ от морально устаревших догм. Вновь материализм, жаждущий обретения земли обетованной, противостоит идеализму, уповающему на морально-нравственное и интеллектуальное совершенствование человека.

Пикантная ситуация складывается с либерализмом, который был сделан лицом нашей господствующей идеологии неолиберализма. Одежды бога во все времена были самыми любимыми у дьявола — консерватизм, которому сопутствует дакрюг, позволяет нечистой силе натягивать на себя эти одежды. Вот и сейчас из-за этого мы называем либералами махровых консерваторов, целью которых является консервация существующего положения дел, когда мир делится на господ и быдло; господами, как это всегда было и раньше, являются богачи — владельцы капитала; чем больше у тебя капитала, тем больше у тебя власти в мире, властителями которого себя считают образующие небольшую сплоченную группу обладатели наибольших состояний. Кадровый американский разведчик и патриот своей страны Джон Колеман назвал эту группу "Комитет 300" — такое же название он дал и своей книге, ставшей мировым бестселлером, благодаря обилию содержащейся в ней фактической информации. Как он пишет, сами комитетчики, подтверждая свои претензии на мировое господство, называют себя олимпийцами.

Миром правит капитал, а все разговоры о свободе и демократии являются всего лишь симулякрами, скрывающими власть капитала. Власть капитала является вполне легитимной — мы ее ему сами вручили тем, что главным объектом своего поклонения сделали алтарь мамоны, на котором приносим в жертву свои традиционные ценности, являющиеся основой спасительного для нас консерватизма. В реальности мы видим не борьбу консерватизма с либерализмом, как это увидели ХеХа, а борьбу двух консерватизмов, которую традиционные религии всегда представляли как борьбу бога с дьяволом. Как оружие противостоящие стороны используют каждая свой либерализм. Чтобы лучше понять диалектику происходящей борьбы нам необходимо отказаться от политизации понятий "консерватизм" и "либерализм", поскольку и тот и другой могут иметь совершенно разную политическую окраску. Отказавшись от политизации этих понятий, нам следует определиться с тем, что мы хотим сохранить, законсервировав; и что мы должны улучшить, либеральничая.

Выбор можно сделать, только перемалывая знание на мельнице разума, как это делал Джон Стюарт Милль. Мельница разума — это и есть мельница господа бога, про которую английская пословица говорит, что она мелет медленно. Несмотря на то, что синергетика объяснила нам, почему процесс помола такой медленный, эта мельница продолжает хранить свою тайну — мы не знаем, когда и что она нам намелет. Маркс тоже был жернов на мельнице, он думал, что разгадал ее тайну. Милль сам был мельница, поэтому в ее тайнах понимал больше, поэтому и коммунизм для него был окутан тайной, поэтому и сам Милль остается для нас тайной. Тайна Милля — это тайна гаптического пространства его разума — он попытался перенести образы этого пространства в пространство синтагматики, но вынужден был честно признаться в недостатке того знания, из которого можно было бы намолоть муки для хлебов коммунизма.

Среди тайн мельницы есть и тайна сингулярности — бутон этого цветка уже набрал цвет, но еще не расцвел. Я полагал, что у меня уже есть все необходимое, чтобы разгадать тайну сингулярности, но то, что я принимал за финиш, оказалось лишь очередным поворотом на моем пути — опять этот финиш от меня отодвинулся, на этот раз из-за того, что решил поздравить свою тусовку с Новым Годом — разве-ж мог я знать, куда это намерение меня заведет! — Поневоле вспомнишь поговорку: человек предполагает, а бог располагает; или другую: все дороги ведут в Рим. Когда в конце своего поздравления я привел напутствие Томаса Гоббса, то и в мыслях у меня не было самому буквально начать выполнять его завет потомкам, а оказалось, что именно это я и делал, разбираясь с сутью либерализма и консерватизма! — Ну как тут не подумать, что все, что нам кажется случайным, на самом деле неслучайно.

Исходя из нового понимания либерализма и консерватизма, скажем: Будем консерваторами! — К благоденствию рода человеческого, как цели деятельности для людей, поставленной консерватором Т.Гоббсом, будем следовать в соответствии со славной либеральной традицией — будем руководствоваться в своих действиях накопленным знанием о сущности человеческого разума — как это делали великие основатели этой традиции: Джон Локк, Джон Стюарт Миль, Карл Маркс. Будем романтиками — коммунистический идеал в своих мечтах будем видеть так, как его видел Мельница — "святой рационализма" и поэтому романтик Джон Стюарт Милль — как он был начертан на скрывающим тайны мельницы старом девизе утилитаризма: "Наибольшее счастье для наибольшего числа людей" — Милль следовал завету Т.Гоббса, продолжим это делать и мы — тайна сингулярности все еще ждет своего часа, ну а пока она не разгадана:

Добро пожаловать в сказку

Сказки — это тот первый литературный жанр, с которым я начал знакомиться, как только научился читать. Советская власть заботилась о том, чтобы ее юные граждане могли удовлетворить свою тягу к чтению — библиотеки были везде: школьные в школах; сельские в сельских клубах; гарнизонные в клубах военных гарнизонов — в гарнизонной библиотеке военного городка под Курском, где служил мой отец, я и брал свои первые сборники народных сказок. Не знаю, может это была политика такая, но у нас издавались книжки со сказками чуть ли не всех народов мира; помню, у меня самого, помимо разных русских сказок, были еще «Французские народные сказки» и «Сказки народов Чукотки».

Странная мысль пришла мне в голову под влиянием детских воспоминаний — почему-то мне показалось странным, что я никогда не видел и не слышал ни одной еврейской детской сказки, и я даже не уверен, что они вообще у евреев есть — неожиданное свидетельство того, что евреи, несмотря на всю мою толерантность, остаются для меня особенным народом — может быть, это из-за того, что евреи больше озабочены сочинением сказок для взрослых — я знаю три такие еврейские сказки: в ветхозаветные времена еврей Моисей сочинил сказку о земле обетованной, которую Бог пообещал даровать правоверным евреям; еврей Иисус сочинил сказку о небесном Царствии Божьем для правоверных уже всех наций; еврей Карл Маркс сочинил сказку о земном пролетарском коммунистическом рае. Чтобы консервативно продолжить эту либеральную традицию сочинения сказок, сейчас, призвав на помощь либерализм и диалектику, надо сочинить сказку о земном рае для представителей всех классов, достигших в своем эволюционном развитии более высокого уровня совершенства; но что-то пока не видно, чтобы кто-то из евреев был этим озабочен — ждут что ли пришествия очередного мессии?

Несмотря на разницу содержания, во всех трех еврейских сказках был использован сюжет одного типа, который у всех народов часто встречается и в сказках для детей. Если пересказать его в двух словах, то популярный сказочный сюжет сводится к следующему: жизнь наша тяжелая, но если не опускать руки и приложить к этому определенные усилия, то впереди нас ждет светлое будущее; достигнуть которого хорошим людям завсегда помогут сказочные высшие силы.

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», — пели романтичные советские строители коммунизма, вдохновленные сказочным будущим, нарисованным Карлом Марксом. Практичные еврейские искатели земли обетованной, обещанной сказочником Моисеем, песен не пели, а собирали мудрость человеческую, относящуюся к науке политического управления, чтобы использовать ее для достижения заветной цели; когда собрали достаточно, то новых сказок сочинять не стали, а собранное изложили в тайных Протоколах, которые подготовили к первому Всемирному сионистскому конгрессу, который в 1897 году состоялся в швейцарском Базеле.

Какие-то недруги евреев, не пожелавшие чтобы еврейская сказка Моисея стала явью, те протоколы переписали; и какими-то окольными путями они в 1900 году попали в руки Сергея Нилуса, который в 1905 году их впервые опубликовал. Время тогда было смутное, а причины смуты во многом схожи с причинами наблюдающегося и сейчас разброда и шатания в головах, о чем говорит сделанная С.А.Нилусом оценка ситуации:

По пути саморазложения у нас идти дальше некуда. Теперь уже и «Голос Москвы» горестно восклицает: «Мы безнадежно топчемся на месте, безнадежно путаемся в кругу противоречий». Сионские Протоколы дают ясный ответ на весь ужас этой русской бестолковщины: "... чтобы взять общественное мнение в руки, надо поставить его в недоумение, высказывая с разных сторон столько противоречивых мнений и до тех пор, пока непосвященные гои не затеряются в лабиринте их". Страшно смотреть на современных людей, запутавшихся в противоречиях, на охватившее их безумие "от нескольких либеральных фраз". Это то внутреннее состояние дезорганизации, когда "кто палку взял, тот и капрал"… А будет ли он социал, сионский мудрец или еще кто – не все ли равно?

Теперь-то мы знаем, что не все равно; а капралом у нас теперь Путин Владимир Владимирович… Целый век уже прошел, как сказал Нилус свои слова, а на Руси с тех пор как будто ничего не изменилось, разве что палки стали резиновыми, а так, все по-прежнему — и сами путаемся, и сердобольные либералы стараются, чтобы мы оказались в "в лабиринте их". Вот и пан Nedobriy, которого я упомянул в своем новогоднем послании тусовке, тоже постарался — притащил на форум откровение от какого-то либерального отморозка под ником igor piterskiy, в котором утверждается, что Гитлер был строитель социализма. В существование хозяев денег пан не верит, зато верит в то, что Гитлер строил социализм. Такие вот они у нас, наши либералы — мировой кризис накрыл своим органом и этих фарисеев — исчерпав запас креативности, они уже не знают, что бы такого еще придумать, чтобы отмыть добела черного кобеля неолиберализма, вот и несут, следуя заветам доктора Геббельса, всякую чушь, в которую сами вряд ли верят. Вслед за Nedobr΄ым еще один борец за идеалы неолиберализма, Акакий Акакиевич ака purgen 39, притащил на WC-тусовку еще одно либеральное откровение, на этот раз от Сергея Обогуева, из которого следует, что Ельцин, Гайдар, Чубайс, Путин — это, оказывается, все строители коммунизма. Какой "коммунизм" построили эти строители, сделав господствующей идеологией неолиберализм, граждане России хорошо знают; а вот то, какой "социализм" хотел построить фюрер немецкого народа, нам скажет фюрер того народа, которому Гитлер объявил холокост.

В своем труде «Переоценка ценностей», написанном в духе знаменитых Протоколов, основатель "духовного" сионизма Ахад-Хаам (в миру Ашер Гинцберг) костюмчик "сверх-человека" от Фридриха Ницше пытается подогнать под еврейский народ, называя его "Алионом", т.е. "сверх-нацией" — совсем так, как это позже стали делать гитлеровцы в отношении немцев (из-за чего Ахад-Хаама некоторые антисемиты называют еврейским Гитлером):

«Израиль вернет идее "Добра" то значение, которое она имела раньше. "Добро" применяется к сверх-человеку или к сверх-нации, которая имеет силу, чтобы распространять и дополнить свою жизнь, и которая имеет волю стать господином вселенной, не считаясь с тем, что это может стоить массам низших существ и низших народов; ни с бедствиями, которым они могут вследствие этого подвергнуться. Ибо один только сверх-человек и одна только сверх-нация есть цвет и цель человеческого рода; остальные были созданы только для того, чтобы служить этой цели, чтобы служить лестницей, по которой можно было бы подняться на заветную вершину».

Стоит ли после этого удивляться, что между двумя претендентами на костюмчик "сверх-человека" возникла непримиримая вражда, закончившаяся смертельной дракой, в которую оказались втянуты все ведущие мировые державы. Евреи победили всех, хотя и заплатили за это миллионами еврейских жизней.

В 1948 году сбылась мечта многих поколений избранного народа — в Палестине было образовано еврейское национальное государство Израиль. Еще одним значимым итогом Второй мировой войны было то, что еврейские финансовые магнаты еще больше увеличили свое богатство, а следовательно, и могущество, продвигаясь к заветной цели, сформулированной в знаменитых «Протоколах сионских мудрецов» — установлению мирового господства.

В 1947 году по инициативе Фридриха фон Хайека и при финансовой поддержке барона Ротшильда для разработки идеологических основ избранного пути движения было образовано закрытое общество Мон-Пелерин, названное, чтобы не привлекать к своей деятельности излишнего внимания, в честь того местечка в Швейцарии, где состоялась организационная конференция. Так спустя полвека у составителей компиляции еврейской и европейской мудрости, подготовленной к первому Всемирному сионистскому конгрессу, появились приемники, плодом деятельности которых стала идеология, названная ее критиками "неолиберализм".

Как и Протоколы, неолиберализм вобрал в себя всю накопленную мудрость, относящуюся к науке политического управления, что и предопределило успех этой идеологии. Как сами разработчики назвали плод трудов своих, мы не знаем, а свое название у критиков идеология получила из-за того, что ее практическая реализация явилась достижением цели, сформулированной в самом первом Протоколе:

Политическая свобода есть идея, а не факт. Эту идею надо уметь применять, когда является нужным идейной приманкой привлечь народные массы к своей партии, если таковая задумала сломить другую, у власти находящуюся. Задача эта облегчается, если противник сам заразится идеей свободы, так называемым либерализмом, и ради идеи поступится своей мощью. Тут-то и проявится торжество нашей теории: распущенные бразды правления тут же по закону бытия подхватываются и подбираются новой рукой, потому что слепая сила народа дня не может прожить без руководителя, и новая власть лишь заступает место старой, ослабевшей от либерализма.
В наше время заместительницей либералов-правителей явилась власть золота. Было время, правила вера. Идея свободы неосуществима, потому что никто не умеет пользоваться ею в меру.
Того, который от либеральной души сказал бы, что рассуждения такого рода безнравственны, я спрошу: если у каждого государства два врага и если по отношению к внешнему врагу ему дозволено и не почитается безнравственным употреблять всякие меры борьбы, как, например, не ознакомлять врага с планами нападения или защиты, нападать на него ночью или неравным числом людей, то почему же такие же меры в отношении худшего врага, нарушителя общественного строя и благоденствия, можно назвать недозволенными и безнравственными?
Из временного зла, которое мы вынуждены теперь совершать, произойдет добро непоколебимого правления, которое восстановит правильный ход механизма народного бытия, нарушенного либерализмом. Результат оправдывает средства. Обратим же внимание в наших планах не столько на доброе и нравственное, сколько на нужное и полезное.
Еще в древние времена мы среди народа крикнули слова "свобода, равенство, братство", слова, столь много раз повторенные с тех пор бессознательными попугаями, отовсюду налетевшими на эти приманки, с которыми они унесли благосостояние мира, истинную свободу личности, прежде так огражденную от давления толпы. Якобы умные и интеллигентные, гои не разобрались в отвлеченности произнесенных слов, не заметили противоречия их значения и соответствия их между собою, не увидели, что в природе нет равенства, не может быть свободы, что сама природа установила неравенство умов, характеров и способностей, равно и подвластность ее законам; не рассудили, что толпа — сила слепая; что выскочки, избранные из нее для управления, в отношении политики такие же слепцы, как и она сама; что непосвященный, будь он даже гений, ничего не поймет в политике — все это гоями было упущено из виду; а между тем на этом зиждилось династическое правление: отец передавал сыну знание хода политических дел, так, чтобы никто его не ведал, кроме членов династии, и не мог бы выдать его тайны управляемому народу.
Во всех концах мира слова: "свобода, равенство, братство" становили в наши ряды через наших слепых агентов целые легионы, которые с восторгом несли наши знамена. Между тем эти слова были червяками, которые подтачивали благосостояние гоев, уничтожая всюду мир, спокойствие, солидарность, разрушая все основы их государств.
На развалинах природной и родовой аристократии мы поставили аристократию нашей интеллигенции во главе всего, и прежде всего, денежную. Ценз этой новой аристократии мы установили в богатстве, от нас зависимом, и в науке, двигаемой нашими мудрецами.
… Роль либеральных утопистов будет окончательно сыграна, когда наше правление будет признано. До тех пор они сослужат нам хорошую службу.

Либералы свою роль в обществе спектакля до конца еще не сыграли, поэтому они все еще нужны, поэтому продолжают служить свою службу так же, как и во времена оные — не осознавая, у кого на службе находятся; или сознавая, но не признаваясь в этом, т.к. для них это является работой по контракту с хорошим вознаграждением за труд. Но было бы ошибкой считать господином над ними мировое еврейство, ведь сказано же, что ценз установлен в богатстве и в научной компетентности, нужной богатству, поэтому не Бог Израиля является главным объектом поклонения в либеральном мире, а золотой телец, однажды уже разбитый Моисеем, а для него нет ни наций, ни классов… И это тупик, или конец истории, или застой — термины разные, а суть одна.

Тупик в котором мы оказались — это тупик консерватизма, ведь для человека нет ничего более традиционного, чем стремление к обладанию материальными благами; однако завели нас в этот тупик не консерваторы, а либералы. Когда либерализм, отвергая консерватизм, поднимает знамя свободы, на котором начертано "свобода, равенство, братство", он попадает в ловушку эгалитаризма — в этой ловушке за утверждением-приманкой, что в свободном обществе все равны, всегда скрывается неравенство. Абсолютно правильно в Протоколах сказано, что природа не знает равенства, но там ничего не сказано о том, что в природном неравенстве нет социального неравенства, порожденного обладанием богатством — такое неравенство является порождением человеческого общества, а что человек создал, он может и убрать из своей жизни.

То, что может существовать общество, в котором не будет неравенства, порожденного богатством, доказал великий советский социальный эксперимент, трагически начатый либералами-коммунистами и трагически законченный либералами-капиталистами, когда коммунисты оказались в тупике своего консерватизма. Сейчас в таком же тупике находятся сами наши прогнавшие коммунистов от власти капиталисты, т.е. сторонники капиталистического пути развития. Качество советской жизни принципиально отличалось в лучшую сторону от качества жизни при капитализме именно из-за отсутствия проблем порожденных богатством. Из-за положительных итогов советского эксперимента наши либерал-консерваторы и стараются всячески очернить наше советское прошлое, ведь у них самих нет никаких убедительных доводов для оправдания негативных последствий порожденного капитализмом неравенства. Спасает либералов-капиталистов пока только то, что коммунисты как не видели выхода из ловушки эгалитаризма, так и сейчас все еще его не видят.

И вот, как закономерный итог консервативного застревания в тупике, в России в новом веке опять, как уже два раза в прошлом, мало-помалу начинает складываться ситуация, когда "верхи не могут, а низы не хотят", в результате чего "распущенные бразды правления тут же по закону бытия подхватываются и подбираются новой рукой, потому что слепая сила народа дня не может прожить без руководителя, и новая власть лишь заступает место старой, ослабевшей от либерализма". Старую власть либерализм ослабил, и дальше продолжает ослаблять, а где же новая власть застряла — пора бы ей уже появиться, чтобы нарисовать в нашей сказке счастливый конец, ведь по-другому в сказках не бывает. Счастливый конец у сказки будем дописывать с помощью диалектики.

АХ или НАХ

"Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал" после того, как, познакомившись с либерализмом и консерватизмом, решил он, что теперь и про диалектику все знает. Мысли об отрицании привели меня к отчуждению — важному понятию марксистской философии, после чего из долговременной памяти извлеклось содержание статьи «Отчуждение как критическая концепция» профессора философии Шона Сейерса (Sean Sayers) из Университета Кента (Великобритания). Сейерс связал марксистское отчуждение с понятием снятия из гегелевской диалектики.

"Снятие" – это стандартный перевод немецкого слова Aufheben, но для русских и англичан проблема понимания диалектики связана с тем, что ни в русском, ни в английском языке нет слова однозначно соответствующего немецкому Aufheben, которое, по Гегелю, сочетает в себе идеи отрицания и сохранения: «Aufheben имеет в немецком языке двоякий смысл: оно означает сохранить, удержать и в то же время прекратить, положить конец. Таким образом, снятое есть в то же время и сохраненное» (прим. переводчика «Науки логики» Гегеля). Таким образом, снятие в русском переводе «Науки логики» к снятию шляпы не имеет никакого отношения, поскольку является снятием проблемы; с таким снятием мы встречаемся, например, когда, после обсуждения на собрании, принятием решения снимается какой-либо вопрос повестки дня. В нашем общем случае, нас интересует снятие проблемы взаимоотношений в комплементарных диалектических инь-ян парах; в нашем конкретном случае, нас интересуют взаимоотношения между консерватизмом и либерализмом; Ш.Сейерс, как и К.Маркс, исследовал взаимоотношения между трудом и капиталом. Проблема заключается в наличии отчуждения между инь и ян.

Чтобы проблему видеть яснее, в научной теории для обозначения важных понятий важно иметь уникальные термины, чтобы тени от смежных смыслов не скрывали от нас тот смысл, который мы хотим себе уяснить. По этой причине вместо "снятия" я также буду использовать кальку с его немецкого аналога – слово ауфхебен, или его двухбуквенную аббревиатуру – АХ. Попробуем, как оно будет на практике.

Когда после долгих усилий не получается сделать АХ, то на уста само просится народно-консервативное: «Охай ни ахай, а иди-ка ты лучше, товарищ любезный, НАХ…» — не подумайте плохого, здесь НАХ означает политкорректное "Не АХ", т.е. "не ауфхебен". В семейной жизни посылание НАХ приводит к разводу; при межклассовых разборках в обществе посылание НАХ приводит к революции, которая всегда связана с такими большими социальными катаклизмами и пертурбациями, что лучше не надо — лучше постараться найти какие-то возможности, чтобы АХ все-таки сделать, тут главное, поставить себе такую задачу; а дальше, набраться терпения и трудиться над решением, которое никогда не может быть получено быстро, потому что мельница господа бога мелет медленно — нахождение решения есть процесс синергетики разума, когда быстрой и явной бифуркации появления решения предшествует длительная и скрытая работа аттракторов сознания, которая может длиться годами, как было у меня с АХом диалектики.

Законы диалектики я знал со студенческих лет, но аттракторы начали свою работу только лет семь назад, после того, как я прочитал «Науку логики» Гегеля и не смог до конца понять, что такое диалектическое снятие, которое там встречается на каждом шагу. Как же так получается, задумался я, что о том, о чем Гегель все время говорит, в диамате нет ни слова. Прояснение наступило три года назад, после знакомства со статьей профессора Шона Сейерса; окончательный же ауфхебен проблемы понимания диалектики я сделал только сейчас, после того, как сам попробовал сделать АХ паре консерватизм-либерализм и понял, что диалектическое снятие получается в результате диалектического синтеза после отрицания отрицания, т.е. после преодоления отчуждения.

По всей видимости, и Маркс с гегелевским Aufheben тоже не смог до конца разобраться из-за его многозначности, поскольку в марксистской версии диалектики для снятия места не нашлось, и преодоление отчуждения в ней не отождествляется с отрицанием отрицания, а само отчуждение рассматривается не в общем, а только в его конкретном виде – только как отчуждение между трудом и капиталом.

Может быть из-за непонимания диалектики, но снятие, которое Маркс предлагал для решения проблемы, не было диалектическим — вместо АХ предлагался НАХ — предлагалось уничтожить один компонент диалектической пары, а именно, буржуазию, владеющую капиталом, т.е. капиталистов. Несмотря на утопичность предложенного марксизмом решения проблемы, сам метод поиска решения Маркс указал нам правильный — это совершенствование производственных и социальных отношений в обществе; чтобы идти этим путем, надо преодолеть отчуждение между консерватизмом, который стоит за консервацию существующих отношений, и либерализмом, ведь совершенствование предполагает либерализацию. Маркс противопоставлял производственные силы (ПС) и производственные отношения (ПО), но ПО сами являются частью ПС, только нематериальной, поэтому совершенствовать их мы должны также планомерно, как совершенствуем свои материальные ПС, поэтому я в очередной раз повторю то, что повторяю на каждом шаге:

От общества, основанного на материальной собственности, мы должны перейти к обществу, основанному на собственности интеллектуальной, в котором вся она будет общедоступной, а плата будет взиматься не за ее приобретение, а за ее использование. В результате от общества классовой борьбы мы перейдем к обществу классового сотрудничества.

Отношения в обществе — это в основном отношения между инь и ян диалектических пар, поэтому я перечислю те основные пары, во взаимоотношениях которых может присутствовать отчуждение, поэтому такие отношения нуждаются в том, чтобы им сделали ауфхебен:

1. Женское и мужское; или инь и ян; или анима и анимус.
2. Консерватизм и либерализм.
3. Индивидуализм и коллективизм.
4. Патернализм и самостоятельность.
5. Частная собственность и общественная или моё и наше.
6. Хозяин и работник; или капиталист и рабочий; или буржуа и пролетарий; или, в общем виде – капитал и труд.
7. Материальное и идеальное; или бытие и сознание; или земное и небесное.
8. Богатство и бедность.
9. Интернационализм и расизм с национализмом.
10. Альтруизм и эгоизм.
11. Свобода и принуждение.
12. Тоталитаризм и анархия или порядок и хаос.
13. Борьба и сотрудничество.
14. Добро и зло; или бог и дьявол; или, в общем виде, божественное и человеческое, поскольку человек в европейско-христианской традиции является существом греховным в силу своих природных качеств, поэтому должен быть рабом божьим — все это зовется проблемой теодицеи.

Все перечисленные АХи между собой взаимосвязаны, поскольку в своей совокупности они являются проявлением сущности как отдельного человека, так и всего человечества в целом, поэтому не получится прийти в светлое будущее, сделав какой-то паре АХ, а какую-то другую послав НАХ, как это предлагалось в марксистской модели коммунизма — проблему поиска пути в светлое будущее надо решать комплексно. В конечном итоге, снятие проблемы взаимоотношений для перечисленных инь-ян пар даст окончательное решение в споре капитализма с социализмом-коммунизмом о том, кому будет принадлежать будущее — третьего здесь не дано.

Те, которые называют себя либералами, пытаются нас уверить, что капитализм — это лучшее из возможного, поэтому ставку в споре делают на консерватизм, и в этом суть идеологии неолиберализма, когда консервативно одеревеневшую ризому производственных и социальных отношений прикрывают симулякром либерализма. Те, которые называют себя коммунистами, с либералами, ясное дело, не согласны, но противопоставить им ничего не могут из-за того, что сами консервативно держатся за марксистскую модель коммунизма, в которой для либерализма нет места.

Прежде чем ауфхебен каких-то взаимоотношений делать на практике, предлагаемое снятие проблемы надо обосновать теоретически. Единственная наука, для которой отношения в обществе являются основным изучаемым предметом, это политическая экономия, но и она ограничивает себя отношениями в сфере хозяйственной деятельности людей. Из-за подобной ограниченности, результатов, которые могли бы в настоящее время нас удовлетворить, у политэкономии нет, поэтому и положение ее среди других общественных наук иначе как прозябанием не назовешь. После погрома марксизма-ленинизма, устроенного в России либералами, бывшие советские политэкономы сочли за благо переквалифицироваться в основном в политологов; и сейчас я даже затрудняюсь сказать, есть ли у нас вообще ученые, считающие политическую экономию основной сферой своей деятельности. Окончательно ее похоронить вроде как оснований нет, но и в том, чтобы помочь ей возродиться, почему-то никто заинтересованности не проявляет, что является следствием господства идеологии неолиберализма, когда в большинстве инь-ян пар мы вместо АХ имеем НАХ, при котором имеет место доминирование одного элемента пары над другим.

Называющих себя либералами сложившееся положение вполне устраивает, поскольку их целью является консервация существующих в капиталистическом обществе отношений. Сложившаяся ситуация является типичной для человеческой истории, поэтому несмотря на то, что сказки о светлом будущем в разные времена рассказывали разные, сказочный идеал, к которому должны стремиться люди, во всех сказках был одного типа.

Все сказки звали нас стремиться к идеалу счастья, который подобен счастью микроба в питательной среде чашки Петри. Идеология неолиберализма стала у нас господствующей благодаря тому, что ее идеологи продвинулись дальше конкурентов в практической реализации сказочного идеала — им удалось найти решение проблемы воспроизводства питательной среды. Решение состоит в том, что питательной средой для небольшого числа микробов должна быть самовоспроизводящаяся большая популяция других микробов, не задумывающихся о смысле своего существования, живущих потреблядством как скотина на ферме. Немного осталось сделать, чтобы превратить Землю в подобие такой по-сказочному волшебной чашки Петри. Хейври и Хазони с помощью Э.Берка рассказывают, как для этого можно использовать либерализм:

В 1790 году, через год после начала Французской революции, англо-ирландский мыслитель и парламентарий вигов Эдмунд Берк, выступая в защиту английской конституционной традиции и против признания всеобщих универсальных прав человека, провозглашенных исходя из либеральной доктрины, основанной на универсальных законах разума, сочинил свои знаменитые «Размышления о революции во Франции», в которых говорилось, что принятие в качестве руководства к действию политической теории, основанной на каких-то универсальных правах, очевидно, своим следствием будет иметь то, что "надежное наследие" нации будет немедленно "разбито и разорвано в клочья" "каждым диким духом спора", который знает, как, выдвигая все новые требования, использовать универсальные права для того, чтобы добиваться своих целей.

Слова двух еврейских консерваторов подтверждает ушлый еврей Генри Киссинджер, который, используя идеи либерализма как идеологическое оружие, внес заметную лепту в то, чтобы там, где господствовал марксизм-ленинизм, стал господствовать неолиберализм. В книге «Дипломатия», хвастаясь своими успехами на этом поприще, он пишет:

Рейган считал, что, как только советские лидеры переменят свои идеологические воззрения, мир будет избавлен от споров, характерных для классической дипломатии. Для подрыва советской системы изнутри в качестве идеологического инструмента для осуществления перемены ролей был выбран вопрос прав человека. Рейган и его советники [читай Киссинджер] стали использовать вопрос прав человека как орудие ниспровержения коммунизма и демократизации Советского Союза. ... Горбачев резко ускорил гибель возглавляемой им системы, призывая к реформам, провести которые оказался не способен. Ни одна мировая держава, не проиграв войны, не рассыпалась до такой степени полностью и так быстро.

На языке российских специалистов по разводу лохов на деньги это называется "продавать дурочку", а если мы вспомним историю древней Греции, то должны будем признать, что вопросы прав человека и псевдо демократизацию либералы используют в качестве политического троянского коня, добиваясь с его помощью торжества идеалов неолиберализма, как говорится, со всеми отсюда вытекающими...

Что утеряно, того не воротишь, поэтому не стоит из-за утерянного впадать в уныние, ведь мы же знаем, что в сказках всегда бывает счастливый конец, и хотя нам еще далеко до счастливого сказочного финала, но очередная история на пути к нему, однако, завершилась вполне счастливо. Как об этом в песне поется, "вот и встретились два одиночества", чтобы заключить между собой любовный союз — встретились два понятия диалектики: снятие, оно же Aуфхебен, из гегелевской философии встретилось с марксовым отчуждением. Встреча у них не первая, но сейчас они встретились как понятия диалектики, что и позволило им вступить в союз. Встреча случилась благодаря консерватизму и либерализму, которые сами давно уже вместе, но благодаря этой встрече смогли, наконец-то, обрести в своих взаимоотношениях гармонию — произошло снятие и исчезло отчуждение в отношениях. Благодаря этой гармонии сама диалектика, которой бы не было без консерватизма с либерализмом, похорошела и стала более привлекательной. Встреча произошла в моем разуме, поэтому за организацию встречи я выражаю свою признательность уважаемой Редакции портала Worldcrisis и журналу «American affairs», а также благодарю конкретных организаторов встречи: Антона Голубя, Д.Кори, О.Хейври и Й.Хазони.

Поскольку действие нашей "сказки", хотя и с участием заморских персонажей, но происходит на Руси, конец у нее должен быть как в русской сказочной классике — надо добыть и сломать иглу, которая есть смерть персонажа, олицетворяющего могущество темных сил. Сочинители сказок слыхом не слыхивали ни о какой синергетике, но в сказках у них синергетика была частью сказочных сил, поэтому от сломанной иголки и рушились царства. А иголка та синергетическая, как известно из классики, находится в яйце, и про то яйцо у нас есть отдельная, всем хорошо знакомая сказка, в которой тоже для синергетики место нашлось, только на этот раз в мышкином хвостике:

… Дед бил, бил – не разбил; баба била, била – не разбила; а мышка бежала, хвостиком вильнула, яичко упало и разбилось. Плачет дед, плачет баба, а курочка Ряба кудахчет:
— Не плачь дед, не плачь баба – я снесу вам другое яичко – не золотое, а простое.

"Яичко", которое нам надо — это теория капитала; дед с бабкой, которые не смогли яичко разбить — это коммунист Маркс и либерал-капиталист Хайек — один думал, как капитал подвергнуть отрицанию, другой хотел его оправдать, а истина, скорее всего, лежит посередине — в иголке, которая в яйце. Маркс созданию теории капитала посвятил всю свою вторую половину жизни; написал солидный труд под названием «Капитал», который его обессмертил, но законченной теории так и не создал. Фридрих Хайек, пытаясь разработать теорию капитала, потратил на это десять лет своей жизни в Америке, но результат у него, в отличие от Маркса, вообще нулевой. Надо будет и мне с этим что-то делать — обойтись без теории капитала никак не получится — вся надежда на курочку Рябу, где-б ее только отыскать. Определенные надежды внушает неокономика О.Григорьева, но что-то прогресса в ее развитии не наблюдается, придется, видно, мне самому эту "курочку Рябу" юзать пробовать. Если сказочные силы помогут сделать ауфхебен капиталу, как они помогли мне сделать это "сладкой парочке" – консерватизму с либерализмом и самой диалектике, то услышим мы то, что Карл Маркс обещал немцам в своей сказке:

Когда созреют все внутренние условия, день немецкого воскресения из мёртвых будет возвещён криком галльского петуха.

Галльский петух нам не нужен — в наших сказках у нас свои есть, и нечистую силу своим криком на рассвете прогонять они умеют не хуже галльских, поэтому дождаться своего дня воскресения у России есть шанс, поэтому руки опускать не будем и продолжим свой путь, помня, что в сказках все хорошо кончается — прокричит петух свою песню, попрячется нечисть, и наступит рассвет.


PS. Обратите внимание на то, что данная статья сама является иллюстрацией к своему содержанию, поскольку в ней представлены результаты диалектического синтеза: я подверг отрицанию свое отрицание либерализма и консерватизма, и заимел об этих двух феноменах человеческой жизни представление, качественно отличающееся от того, что я думал о них раньше. Диалектику я никогда не отрицал, но мое знание о ней тоже изменилось — ауфхебен свершился и я стал лучше понимать ее сущность. В результате этого приоткрывания покрывала Майи редукционные границы моего жизненного мира немного расширились. Теперь на очередном шаге мне их еще раз надо расширить, сняв покрывало Майи с сингулярности.





>
Материалы данного сайта могут свободно копироваться при условии установки активной ссылки на первоисточник.

Change privacy settings    
©  Михаил Хазин 2002-2015
Андрей Акопянц 2002-нв.


IN_PAGE_ITEMS=ENDITEMS GENERATED_TIME=2019.10.15 19.57.57ENDTIME
Сгенерирована 10.15 19:57:57 URL=http://worldcrisis.ru/crisis/3305329/article_t?IS_BOT=1