Мировой кризис - хроника и комментарии
Публиковать



Новости net.finam.ru

Rambler's Top100 Rambler's Top100  
 


->

Революционер N 1. Гапон


Революционер N 1

Личность попа Гапона до сих пор вызывает массу споров и дискуссий. В советские годы на него повесили двусмысленный ярлык «провокатор», а в постсоветские к этому добавили еще несколько типа «агент полиции», «японский шпион» и т. п. Да и вообще «темная личность». И это неудивительно. Ведь революционеры всегда «ревновали» Гапона к народу, ибо ни Ленин, ни Троцкий, ни кто-либо из эсеров никогда не обладали таким огромным влиянием на народные массы. Ну а поклонники царя, бывшие и теперешние, ненавидели Гапона как человека, фактически лично развязавшего революцию 1905 года.

Григорий Гапон родился в 1870 году селе Велики Полтавской губернии в семье зажиточного крестьянина Аполлона Гапона. В детстве Григорий был очень религиозен и отличался склонностью к мистике, любил слушать рассказы о жизни святых и мечтал тоже совершать чудеса. По совету сельского священника родители решили отдать сына на обучение в духовное училище. Успешно сдав вступительный экзамен, Гапон поступил во второй класс Полтавского духовного училища, по окончании которого поступил в Полтавскую духовную семинарию. Однако Гапон с самого начала был не таким, как все. Сначала увлекся толстовскими идеями, потом повздорил с начальством. В итоге вместо духовного факультета Томского университета по окончании семинарии он пошел работать в земство, а также начал подрабатывать частными уроками.

В 1894 году Гапон женился на купеческой дочери и по ее совету решил принять духовный сан. О своем намерении он рассказал полтавскому епископу Илариону, и тот обещал ему покровительство, сказав, что «ему нужны такие люди». В том же году Гапон получил статус дьякона, а потом и священника в бесприходной церкви Всех Святых при полтавском кладбище. Именно тогда впервые проявился талант Гапона как проповедника и лектора. И снова конфликт. На сей раз попы из соседних приходов стали возмущаться, что Гапон «похищает» у них паству. А тот, в свою очередь, обвинял их в фарисействе и лицемерии. Вообще, церковь в те времена была уже не та, что, скажем, в середине XIX века. Ее раздирали внутренние противоречия, скандалы и многочисленные кланы.

В 1898 году молодая жена Гапона умерла, а он, дабы избавиться от тяжелых мыслей, рванул в столицу, где сумел с помощью своих знакомств поступить в духовную академию. Впрочем, там ему тоже быстро наскучило, Григорий быстро забросил учебу и летом 1899 года уехал подлечиться в Крым. Там гиперактивный Гапон времени тоже даром не терял, познакомившись с художником Василием Верещагиным (тот посоветовал ему сбросить рясу и работать на благо народа) и армянским публицистом Григорием Джаншиевым.

Вернувшись в Петербург, Гапон начал участвовать в благотворительных миссиях, занимавшихся христианской проповедью среди рабочих. В это время в Санкт-Петербурге действовало Общество религиозно-нравственного просвещения, которое в то время возглавлял протоиерей Философ Орнатский, и Гапону было предложено принять участие в его работе. В 1899 году он начал выступать в качестве проповедника в церкви Милующей Божьей Матери в Галерной гавани на Васильевском острове. Проповеди Гапона собирали толпы людей, нередко число слушателей достигало двух тысяч. Галерная гавань была местом обитания питерских нищих, и Гапон нередко проводил целые дни, общаясь с обитателями этого «дна».

В 1900 году Гапон был назначен на должность настоятеля сиротского приюта Святой Ольги, а также законоучителя и священника приюта Синего Креста. Эти приюты содержались на пожертвования людей высшего света, и вскоре молодой священник приобрел популярность не только у нищих, но и в придворных кругах. Особенно большое влияние Гапон имел на придворных дам, которые видели в нем пророка, призванного возвестить новые истины и раскрыть тайный смысл учения Христа.

В 1902 году он составил проект системы благотворительных учреждений, который предусматривал создание трудовых колоний для реабилитации безработных, образцом для которых послужил кронштадтский Дом трудолюбия. Однако вскоре на почве конфликта с попечительским советом Гапон был отстранен от должности настоятеля приюта Синего Креста. Вот тогда-то в нем впервые и проявился талант революционера!

В ходе конфликта Гапон без труда настроил своих многочисленных поклонников против попечительского совета. В адрес высокопоставленных особ стали поступать угрозы, а на улице в них даже бросали камнями и плевали. Попутно Гапон забрал из приюта воспитанницу Александру Уздалёву, которую сделал своей гражданской женой. В том же году он был отчислен с третьего курса академии, однако почти сразу был восстановлен по протекции митрополита Антония, который ему симпатизировал. В 1903 году Гапон успешно окончил академию, написав дипломную работу на тему «Современное положение прихода в православных церквах, греческой и русской», и получил должность священника при тюремной церкви Святого Михаила Черниговского городской пересыльной тюрьмы.

Тогда же Гапон познакомился с начальником Особого отдела департамента полиции Сергеем Зубатовым. Последний прославился созданием подконтрольных полиции рабочих союзов, и священнику было предложено принять участие в этой работе. Цель Зубатова состояла в том, чтобы созданием легальных рабочих организаций ограничить влияние на пролетарскую среду революционеров. Идея была в духе борьбы с пьянством! Мол, рабочих тянут в борьбу не собственно революционные идеи, а желание собраться вместе, излить душу, пообсуждать насущные проблемы, походить с какими-нибудь флагами. Посему надо создать людям некую альтернативу по типу чайных и народных домов.

В 1902 году в столице было основано Общество взаимного вспомоществования рабочих механического производства, а Гапон был привлечен к нему как популярный в рабочей среде священник. Ознакомившись с деятельностью зубатовских организаций, он написал доклад, в котором предлагал основать новое рабочее общество по образцу независимых английских профсоюзов. Главная идея Гапона состояла в том, что зубатовские общества слишком тесно связаны с полицией, что компрометирует их в глазах рабочих и парализует рабочую самодеятельность.

В августе 1903 года Зубатов из-за личной ссоры с министром внутренних дел Вячеславом Плеве был отправлен в отставку и выслан из Петербурга. После этого петербургская зубатовская организация осталась в подвешенном состоянии, и Гапон оказался как бы естественным преемником Зубатова. Осенью того же года Гапон взялся за воссоздание организации в соответствии со своими идеями. С этой целью им был написан новый устав общества, резко ограничивающий вмешательство полиции в его внутренние дела. Фактически Гапон стал единственным посредником между рабочими и администрацией.

Идеи священника, как ни странно, получили одобрение полиции, и 15 февраля 1904 года новый устав общества был утвержден заместителем министра МВД Петром Дурново. Гапона также поддерживали лично директор департамента полиции Петербурга Лопухин и мэр Иван Фуллон. Последний считал, что Собрание является «твердым оплотом против проникновения в рабочую среду превратных социалистических учений». Гапон взял с градоначальника честное слово, что в его Собрании не будут производиться аресты, а про полицейских чинов, пытавшихся проникнуть в стены Собрания, он прямо говорил рабочим: «Гоните их вон!»

«Поставленный руководителем политической полиции на такое ответственное место Гапон почти с самого начала был предоставлен самому себе, без опытного руководителя и контролера, – писал будущий начальник петербургского охранного отделения Александр Герасимов. – О контроле полиции за деятельностью общества давно уже не было и речи. Это было обычное общество с настоящими рабочими во главе. В их среде и Гапон совсем забыл о тех мыслях, которыми руководствовался вначале». Фактически священник создавал свою революционную партию прямо под носом у царя! Причем совершенно легально. При этом по совместительству Гапон с 8 января 1904 года являлся настоятелем церкви Святого Благоверного князя Михаила Черниговского при Санкт-Петербургской городской пересыльной тюрьме.

Формально Собрание занималось организацией взаимной помощи и просветительством, однако на деле это было некое тайное политическое общество. Из числа наиболее преданных рабочих Гапон организовал Тайный комитет, который собирался на его квартире. Ближайшими соратниками попа-революционера были рабочие И. В. Васильев и Н. М. Варнашёв. На собраниях комитета читалась нелегальная литература, изучалась история революционного движения и обсуждались планы будущей борьбы рабочих за свои права. Замысел Гапона состоял в том, чтобы объединить широкие рабочие массы и поднять их на борьбу за свои человеческие права, за свои экономические и политические интересы.

При этом активный и целеустремленный Гапон вербовал все новых и новых сторонников. Осенью 1903 года ему удалось привлечь к работе в Собрании влиятельную группу рабочих с Васильевского острова, известную как «группа Карелина». Ведущую роль в ней играли супруги Алексей Карелин и Вера Карелина. Последним Гапон открыл свой план, состоявший в том, чтобы постепенно объединить рабочих всей страны. «Ежели мы устроим такие клубы, как в Петербурге, в Москве, Харькове, Киеве, Ростове-на-Дону, Иванове, то покроем постепенно такой сетью всю Россию, – говорил он. – Объединим рабочих всей России. Может быть вспышка, всеобщая, экономическая, а мы предъявим требования политические». «Гапон по своему внутреннему существу – не только не провокатор, но, пожалуй, такой страстный революционер, что, может быть, его страстность в этом отношении несколько излишня, – писал в ноябре 1903 года А. Е. Карелин своему знакомому И. И. Павлову. – Он безусловно предан идее освобождения рабочего класса, но так как подпольную партийную деятельность он не находит целесообразной, то он считает неизбежно необходимым открытую организацию рабочих масс по известному плану и надеется на успешность своей задачи, если отдельные группы сознательных рабочих сомкнутся около него и дадут ему свою поддержку. Таким образом он думает организовать, ведя дело возможно осторожнее, рабочее общество, в которое должно войти возможно большее число членов. Насчитывая в обществе несколько десятков, а может быть, и сотен тысяч, можно организовать такую пролетарскую армию, с которой в конце концов правительству и капиталистам придется считаться в силу необходимости... Вот план Гапона, и мы полагаем, что план этот имеет будущность»[15].

В конце 1903 года рабочие из группы Карелина вступили в Собрание и заняли в нем руководящие посты. А в марте 1904 года Григорием Гапоном и рабочими И. В. Васильевым, Н. М. Варнашёвым, Д. В. Кузиным и А. Е. Карелиным была принята так называемая «программа пяти», ставшая тайной программой организации. Именно она впоследствии практически целиком вошла в состав петиции, с которой рабочие шли к царю 9 января 1905 года. «Распространяйте эти мысли, стремитесь к завоеванию этих требований, но не говорите, откуда они», – напутствовал рабочих Гапон.

С мая 1904 года началось открытие новых отделов Собрания в разных частях города. Затем Гапон попытался распространить деятельность Собрания и на другие города России, совершив поездку в Москву, Киев, Харьков и Полтаву. В Москве по приказу московского генерал-губернатора Сергея Александровича Гапон был арестован и выслан из столицы, и на него был написан донос министру внутренних дел Вячеславу Плеве. Однако того вскоре взорвали, посему рассмотреть донос не успели.

В отличие от большинства революционеров Гапон не являлся интеллектуалом, не читал книг и не любил аргументированных разглагольствований. Его сила была в незаурядном ораторском таланте и практическом складе ума. Известный эсер Б. В. Савинков говорил, что у Гапона было «бьющее в глаза ораторское дарование». Большевик Д. Д. Гиммер указывал на «громадный демагогический талант», а французский журналист Э. Авенар считал, что Гапон обладал «даром народного, всепобеждающего красноречия». Современники поражались, что, будучи неинтересным и невнятным собеседником, перед большой аудиторией вождь рабочих мог без запинки произносить длинные речи, производя сильнейшее впечатление и приковывая к себе всеобщее внимание. Когда он выступал перед толпой, тысячи людей слушали затаив дыхание, сохраняя полнейшую тишину и стараясь уловить каждое слово. Речи Гапона, хотя и не отличались содержательностью, оказывали магическое действие на людей. «Не было более косноязычного человека, чем Гапон, когда он говорил в кругу немногих, – писал журналист П. М. Пильский. – С интеллигентами он говорить не умел совсем. Слова вязли, мысли путались, язык был чужой и смешной. Но никогда я еще не слышал такого истинно блещущего, волнующегося, красивого, нежданного, горевшего оратора, оратора-князя, оратора-бога, оратора-музыки, как он, в те немногие минуты, когда он выступал пред тысячной аудиторией завороженных, возбужденных, околдованных людей-детей, которыми становились они под покоряющим и негасимым обаянием гапоновских речей. И, весь приподнятый этим общим возбуждением, и этой верой, и этим общим, будто молитвенным, настроением, преображался и сам Гапон». «Гапон был, несомненно, недюжинным демагогом, а также человеком, весьма неразборчивым в средствах, его истинные убеждения так и остались неясными, по-видимому, он просто плыл по течению, поддаваясь влиянию своего социалистического окружения, – писал Ольденбург. – Разница с Зубатовым была огромная: тот внушал рабочим, что власть им не враг, а необходимый союзник, тогда как Гапон только пользовался сношениями с властями как ширмой, а вел пропаганду совсем иного рода»[16].

Важным моментом был и тот факт, что, в отличие от Ленина с Троцким и других типичных революционеров, Гапон не происходил из интеллигентской среды, воспринимался простым народом как свой, умный и добрый батюшка, который всегда защитит и приласкает. К тому же Гапон не был евреем, армянином и даже мордвином, у него было типичное русское, да еще приятное лицо. В общем, по всему было видно – «свой» человек.

Сам же Гапон говорил, что его устами говорит сам Господь. И это очень точно отражало его взгляды. По всей вероятности, революционный священник считал себя мессией, можно сказать, вторым Иисусом Христом. Даже внешность Гапона чем-то напоминала последнего. Да и сам формат общения и отношений его с рабочими, с простым людом очень напоминал проповеди Иисуса. Мол, идите за мной, люди добрые, и я спасу вас, приведу к лучшей жизни.

Тем временем положение в стране становилось все хуже, и Гапон решил действовать. 28 ноября 1904 года он выдвинул предложение обратиться с петицией к царю. Оно было одобрено большинством голосов, при этом содержание оставлялось на личное усмотрение Гапона.

Этот момент стал переломным в карьере священника. Его верные сторонники повели агитацию за подачу петиции о рабочих нуждах. При этом если раньше речь шла только об экономических требованиях (для чего формально и создавалось «Общество», то теперь руководителям отделов была поставлена четкая задача увязывать насущные нужды рабочих с их политическим бесправием. Мол, все без нас решают! Прав никаких не имеем. В отделах стали массово распространяться либеральные газеты, которые читались на рабочих собраниях. В это время у неугомонного Гапона возник план создать по всей России сеть так называемых «потребительских кооперативов», с помощью которых он намеревался организовать на борьбу рабочих других городов и крестьян. Однако события вскоре приняли неожиданный оборот.

В начале декабря на Путиловском заводе по приказу мастера Тетявкина было уволено четверо рабочих, членов Собрания: Субботин, Сергунин, Уколов и Федоров. В народе тут же распространился слух, что они изгнаны именно за принадлежность к гапоновскому Собранию. Его Нарвский отдел тут же постановил, что трудящиеся уволены незаконно, и сообщил об этом Гапону. А тот заявил своим сотрудникам, что видит в этом вызов, брошенный Собранию со стороны капиталистов.

27 декабря по итогам заседания руководителей отделов Собрания на Васильевском острове было принято решение послать три депутации: одну – к директору завода С.И. Смирнову, другую – к фабричному инспектору С.П. Чижову, третью – к градоначальнику И. А. Фуллону. От заводчиков требовали восстановить всех уволенных рабочих и, наоборот, изгнать мастера Тетявкина. В случае неисполнения – объявить забастовку на Путиловском заводе и предъявить администрации более широкие экономические требования. А далее распространить забастовку еще на несколько предприятий и предъявить еще большие требования и обратить забастовку во всеобщую.

28 декабря рабочие явились к директору завода и фабричному инспектору, но те по глупости своей решили проявить «твердость» и отказали им во всех требованиях. Ишь ты! Война идет, а они бастовать вздумали и 9-часовой рабочий день требовать. Вот выиграем войну, тогда и обсудим! Кроме того, Смирнов еще и не к месту заявил, что Гапон и есть «главный враг рабочих». В последующие дни поп уже лично вел переговоры со Смирновым и Чижовым, требуя пойти на уступки. Стоит отметить, что Гапон не хотел начинать открытую борьбу прямо сейчас, считая, что к ней еще не всё подготовлено. Инспектор Чижов впоследствии утверждал, что тот прямо предложил ему перейти на сторону Собрания, угрожая использовать против него все средства: суд, печать и «раздражение» рабочих. А там, глядишь, могут и убить случайно! «Получив отпор от директора С. И. Смирнова, священник Гапон увидел себя в положении человека, которому уже нельзя останавливаться на полпути: всколыхнутая часть рабочих не простила бы ему несбывшихся ожиданий, и он пустил в ход всё, чтобы поддержать свой авторитет», – вспоминал Чижов.

Гапон до последнего момента надеялся на урегулирование конфликта, надеясь на помощь Фуллона и Витте. «Мне кажется, что наверху успеют понять настоящее положение дела и не дадут развернуться событиям – пойдут на уступки, то есть сделают путиловской администрации внушение, и она удовлетворит наши пока мизерные требования», – говорил он своему окружению. Однако власти побоялись восстановить уволенных рабочих, по всей вероятности опасаясь создать прецедент. Это ж потом вообще никого не уволишь! Каждый раз начнут забастовками пугать! Кроме того, была надежда, что Гапон блефует. Мол, преисполненные патриотизмом трудящиеся не станут подрывать оборонную промышленность в дни суровых испытаний. Ведь как раз накануне – 21 декабря СМИ сообщили о падении Порт-Артура.
Однако у Гапона, по сути, уже не было выбора. 2 января на собрании в Нарвском отделе было принято решение о начале забастовки, и на следующий день Путиловский завод встал. Одновременно с этим весь Петербург был обклеен списками широких экономических требований, главными из которых был 8-часовой рабочий день и установление минимальной зарплаты.

В тот же день у министра финансов В. Н. Коковцова состоялось совещание питерских заводчиков и фабрикантов, на котором обсуждались меры по прекращению рабочей забастовки. По его итогам он написал доклад царю, в котором утверждал, что «требования рабочих незаконны» и «невыполнимы», а установление 8-часового рабочего дня на Путиловском заводе, выполнявшем срочные заказы для армии, напрямую угрожало фронту. Коковцов также писал, что забастовкой руководит разрешенное властями Собрание во главе с попом Гапоном. Царь ознакомился с докладом, но, как обычно, ничего не предпринял.

4 января торжествующий Гапон вместе с рабочими снова явился к директору Путиловского завода Смирнову и зачитал ему список требований бастующих. При этом к трудящимся он обращался не по-церковному – «братья», а по революционному – «не так ли, товарищи?». Смирнов же не нашел ничего лучше, как снова проявить «твердость», заявив, что требования рабочих «неисполнимы». В итоге на следующий день забастовали и другие предприятия Санкт-Петербурга, в акции участвовали уже десятки тысяч рабочих.

6 января Гапон отправился уже к министру внутренних дел П. Д. Святополк-Мирскому, но тот «благоразумно» отказался принять его. Лидер движения явно пытался играть на повышение ставок, умело манипулируя ситуацией. После неудачного визита к министру Гапон решил, что настал момент доставать из кармана последний туз. «Вызвав под неопределенными, но сильно действующими лозунгами „борьба за правду", „за рабочее дело" и т. д. почти всеобщую забастовку петербургских рабочих (быстрый успех движения показывал, что почва хорошо подготовлена), Гапон и его окружение внезапно и резко повернули движение на политические рельсы», – писал Ольденбург. «Сознавая, что со своей стороны я сделал всё, чтобы сохранить мир, я решил, что другого исхода не было, как всеобщая забастовка, а так как забастовка эта, несомненно, вызовет закрытие моего союза, то я и поспешил с составлением петиции и последними приготовлениями», – вспоминал сам Григорий Гапон.

6 января Гапон приехал в Нарвский отдел Собрания и произнес речь, в которой призвал рабочих обратиться со своими нуждами непосредственно к царю. Мол, «на рабочего не обращают внимания», «не считают его за человека» и т. п. Настал момент, чтобы трудящиеся со всей силой заявили о своих правах. Гапон призывал всех рабочих, с женами и детьми, идти днем 9 января прямо к Зимнему дворцу. В тот же день была составлена знаменитая петиция. «Нас толкают все дальше в омут нищеты, бесправия и невежества, – говорилось в тексте. – Разве можно жить при таких законах? Не лучше ли умереть нам всем, трудящимся? Пусть живут и наслаждаются капиталисты и чиновники... Немедленно повели созвать представителей земли русской... Повели, чтобы выборы в учредительное собрание происходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов... Вот, Государь, наши главные нужды, с которыми мы пришли к Тебе! Повели и поклянись исполнить их, и Ты сделаешь Россию счастливой и славной, а имя своё запечатлеешь в сердцах наших и наших потомков на вечные времена. А не повелишь, не отзовешься на нашу мольбу, – мы умрем здесь, на этой площади, пред Твоим дворцом. Нам некуда больше идти и незачем! У нас только два пути: или к свободе и счастью, или в могилу. Укажи, Государь, любой из них, мы пойдем по нему беспрекословно, хотя бы это и был путь к смерти. Пусть наша жизнь будет жертвой для исстрадавшейся России! Нам не жалко этой жертвы, мы охотно приносим ее!»

Идея шествия ко дворцу «всем миром» была до гениальности проста. В первую очередь тем, что самого Гапона она ставила практически в беспроигрышное положение. Прими царь это ходатайство от народа, Гапон становился победителем и вождем народа. Откажи и не прими, Гапон оставался хорошим, а царь становился плохим. Дескать, станет ясно, с кем он – с народом или против народа. «Резолюции либеральных банкетов и даже земств бледнеют перед теми, которые депутация рабочих попытается завтра представить царю», – восхищался французский корреспондент Авенар.

Ну а самое главное, власти были совершенно застигнуты врасплох внезапно свалившейся опасностью! Только 7 января в правительстве узнали о политическом характере движения и его массовости. Между тем в этот день к забастовке присоединились и все типографии, в связи с чем газеты на следующий день не вышли. Следовательно, СМИ оказались парализованы, что в данном случае также оказалось на руку Гапону. Градоначальник вынужден был организовать расклейку листовок с предупреждением об опасности массовых манифестаций, однако выпустить их удалось совсем немного. Ну а Гапон со своими сторонниками в это время разъезжал по отделам Собрания, зачитывал петицию и требовал от рабочих поклясться, что они явятся в воскресенье на демонстрацию и не отступятся от своих требований, даже если им будет угрожать смерть.

По свидетельству очевидцев, после речей Гапона толпа пребывала в состоянии «религиозной экзальтации». Люди плакали, топали ногами, стучали стульями, бились кулаками в стены и клялись, как один, явиться на площадь и умереть за правду и свободу. И это не было удивительным.

Что, в сущности, предлагал простым трудящимся царский режим? Всю жизнь трудиться без отдыха за гроши, едва сводя концы с концами, а потом передавать эту нищету по наследству своим детям. В то время как буржуи разъезжали на дорогих рысаках и ходили по ресторанам. А потом старость, болезнь и смерть в полной нищете в какой-нибудь ночлежке или халупе. В то время как элита жила во дворцах, развлекалась на балах и ездила отдыхать за границу и в сказочный Крым. Где, спрашивается, справедливость?! Многим казалось, что 9 января навсегда перевернет их жизнь или хотя бы даст надежду на лучшее.

«Быть может, никогда и нигде еще революционный подъем огромных народных масс – готовность умереть за свободу и обновление жизни – не соединялся с таким торжественным, можно сказать, народно-религиозным настроением», – рассказывала очевидец событий Л. Я. Гуревич. «Названный священник приобрёл чрезвычайное значение в глазах народа, – писал прокурор Петербургской судебной палаты министру юстиции. – Большинство считает его пророком, явившимся от Бога для защиты рабочего люда. К этому уже прибавляются легенды о его неуязвимости, неуловимости и т. п. Женщины говорят о нем со слезами на глазах. Опираясь на религиозность огромного большинства рабочих, Гапон увлёк всю массу фабричных и ремесленников, так что в настоящее время в движении участвует около 200 000 человек. Использовав именно эту сторону нравственной силы русского простолюдина, Гапон, по выражению одного лица, „дал пощечину" революционерам, которые потеряли всякое значение в этих волнениях, издав всего 3 прокламации в незначительном количестве. По приказу о. Гапона рабочие гонят от себя агитаторов и уничтожают листки, слепо идут за своим духовным отцом. При таком направлении образа мыслей толпы она, несомненно, твердо и убежденно верит в правоту своего желания подать челобитную царю и иметь от него ответ, считая, что если преследуют студентов за их пропаганду и демонстрации, то нападение на толпу, идущую к царю с крестом и священником, будет явным доказательством невозможности для подданных царя просить его о своих нуждах».

В тот момент Гапон действительно стал вторым Христом, люди видели в нем пророка, посланного Господом для освобождения рабочего класса. А его поповское обличье только добавляло правдоподобности. И напрасно Гапона потом обзывали «провокатором». Он был именно вождем и революционером, вероятно одним из лучших революционеров в мировой истории.

За два дня до шествия Гапон позаботился и о поддержке со стороны традиционных революционеров, социал-демократов и эсеров. «Пойдем под одним знаменем, общим и мирным, к нашей святой цели», – говорил он на встрече с ними. Попу удалось убедить коллег присоединиться к мирному шествию, не прибегать к провокациям, не поднимать красных флагов и, главное, не орать традиционное «долой самодержавие». Гапон был полностью уверен в успехе движения и считал, что царь вынужден будет выйти к народу и принять петицию. При этом он лично собирался взять с того клятву немедленно подписать указ о всеобщей амнистии и о созыве Учредительного собрания. После этого Гапон намеревался выйти к народу и махнуть белым платком, это был сигнал к всенародному празднику. Ну а если бы царь отказался принять народное ходатайство и подписать указ, он махнет красным платком. Это уже был прямой сигнал к революции. В этом случае революционерам и погромщикам предоставлялась полная свобода действий. «Тогда выбрасывайте красные флаги и делайте все, что найдете разумным», – говорил Гапон эсерам.

Пожалуй, никогда более в нашей истории революционеры разного толка, обычно враждующие, не выступали в столь едином порыве. Эсеры и социал-демократы зачитывали петицию и призывали всех идти к Зимнему дворцу. При этом некоторые ораторы даже подражали Гапону, копировали его украинский акцент.

План Григория Гапона конечно же был и наивен, и столь же коварен. Фактически царю и всей власти ставился шахматный мат еще до начала партии. Пойти на поводу у толпы и ее лидера – попа они конечно же не могли. Причем как в силу тупости и глупости, так и от страха перед повторением штурма Бастилии. А отказ автоматически означал плевок в лицо народу и окончательный крах авторитета самодержавия.

7 января совсем осмелевший Гапон еще и явился к министру юстиции Н. В. Муравьеву и в ультимативной форме потребовал у того оказать воздействие на царя, уговорить его принять петицию. «Падите ему в ноги и умоляйте его, ради него самого, принять депутацию, и тогда благодарная Россия занесет ваше имя в летописи страны», – заявил Гапон. Муравьев действительно сходил к царю, но на коленях не ползал. «Со вчерашнего дня в Петербурге забастовали все заводы и фабрики, – записал Николай II в дневнике 8 января. – Во главе рабочего союза – какой-то священник-социалист Гапон».

В этот же день, наконец осознав истинный масштаб угрозы, МВД выдало ордер на арест Гапона. Однако выполнить его уже не представлялось возможным, так как поп всегда был окружен плотной толпой рабочих и полицейские могли быть просто растерзаны ими.

По свидетельству современников, 8 января Гапон и его окружение, до этого уверенные в своей победе, вдруг стали испытывать сомнения. Не случайно накануне выступления Гапон направил письма царю и министру внутренних дел с призывом избежать кровопролития. «Если Ты, колеблясь душой, не покажешься народу и если прольется неповинная кровь, то порвется та нравственная связь, которая до сих пор ещё существует между Тобой и Твоим народом. Доверие, которое он питает к Тебе, навсегда исчезнет», – писал он Николаю II. В одной из последних речей перед шествием Гапон говорил: «Здесь может пролиться кровь. Помните – это будет священная кровь. Кровь мучеников никогда не пропадает – она дает ростки свободы...»

Между тем самому царю было не до писем. Департамент полиции сообщил ему, что во время манифестации возможны кровавые беспорядки, подготовленные революционерами. Возможен даже захват дворца и арест государя. В свою очередь, великий князь Владимир, командующий петербургским гарнизоном, во всех красках напомнил Николаю о событиях начала Французской революции. Там ведь тоже все начиналось с мирного шествия к королю! Испуганный царь принимает одно из самых роковых решений в своей жизни – трусливо бежать из Зимнего дворца в Царское Село. Отдав проблему шествия на откуп силовикам[17]. Убегая, как крыса с еще не тонущего корабля, он конечно же еще не подозревал, что в этот самый момент превращается из просто Николашки в Николашку Кровавого...

Свобода или смерть!

Утром 9 января Гапон во главе 50-тысячной толпы двинулся в направлении Зимнего дворца. Другие рабочие шли в центр города от своих отделов, намереваясь соединиться на Дворцовой площади. Всего в шествии участвовало 300 тысяч человек! Такого в истории России еще никогда не было. В последний момент Гапон для пущей уверенности решил придать процессии характер крестного хода. Не посмеют же они в крестный ход палить?! Из ближайшей часовни были взяты четыре хоругви, несколько икон, которые понесли перед толпой. Кроме того, рабочие несли портреты царя и огромный белый флаг с надписью: «Солдаты! Не стреляйте в народ!»

Когда толпа приблизилась к Нарвской заставе, ее атаковал отряд кавалерии. Кое-кто наивно думал, что под воздействием этого «блицкрига» рабочие испугаются и разбегутся. Но не тут-то было. Григорий Гапон закричал: «Вперед, товарищи! Или смерть, или свобода!» После чего огромная толпа сомкнула ряды и продолжала шествие. «Наэлектризованные агитацией, толпы рабочих, не поддаваясь воздействию обычных общеполицейских мер и даже атакам кавалерии, упорно стремились к Зимнему дворцу», – говорилось потом в докладе правительству.

Когда шествие от Нарвской заставы подошло к обводному каналу, путь ему преградила цепь солдат. Однако толпа, несмотря на предупреждения, двинулась вперед. Солдаты были в ужасе, увидев отчаянные и одновременно одухотворенные лица людей, которые шли, словно зомби, управляемые неведомой силой. По цепи прокатился ропот и ужас. Может, опустить ружья и отступить... Поворотный момент истории!

Но командиры после некоторых колебаний скомандовали дать холостой залп. После выстрелов ряды рабочих дрогнули, но Гапон и другие лидеры движения с пением двинулись дальше и увлекли за собой толпу. И тогда был дан настоящий залп. Причем стреляли прицельно. Первыми же выстрелами были убиты ближайшие соратники Гапона – рабочий Иван Васильев и телохранитель М. Филиппов, шедшие рядом с ним. Сам вождь трудящихся получил легкое ранение в руку и был повален на землю общим напором толпы. После нескольких залпов задние ряды обратились в бегство.

На Шлиссельбургском тракте, на Васильевском острове и Выборгской стороне происходило то же самое. Демонстранты доходили до кордона войск, отказывались разойтись, не отступали при холостых залпах и рассеивались, когда солдаты открывали огонь. Отдельные группы рабочих все же смогли проникнуть на Невский проспект и в окрестности Зимнего дворца обходными путями, там тоже несколько раз возникала стрельба. Позднее официальные данные назвали в числе жертв 130 убитых и сотни раненых, но народная молва, а главное, зарубежные СМИ тотчас приумножили это количество во много раз. Но дело, собственно, было не в числе убитых, а в самом факте, который уже никогда нельзя было смыть. Русский царь стрелял в рабочих, которые шли к нему мирным шествием, с петицией с мольбой о помощи! Этот день навсегда вошел в историю под названием Кровавого воскресенья.

И хотя Гапон, на первый взгляд, не достиг своих целей, на самом деле брошенный им в самодержавие камень вызвал такие волны, которые уже вскоре едва не утопили его. Без сомнения, 9 января 1905 года навсегда разделило Россию на «до» и «после». И заслуга «второго Христа» в этом была велика.

В последнее время стал активно культивироваться миф, что революция началась на «японские деньги». Суть байки проста. Якобы, несмотря на поражения первого года войны, Россия к началу 1905 года только «усилилась», наладила снабжение и поставки вооружений на Дальний Восток. Посему рано или поздно чаша весов почему-то должна была непременно склониться в ее пользу. Эдакое перетягивание каната, когда одна сторона за счет внезапности поначалу чуть не повалила противника и не вырвала канат, но тот все же удержал его и постепенно, напрягая все силы, тянул в свою сторону.

Возник этот миф на самом деле довольно давно. «Время работало в пользу России, на втором году войны должен был сказаться ее более мощный организм, более мощный и в военном и в финансовом отношении, – писал еще в 1939 году царский историограф Ольденбург. – Только диверсия в тылу русской армии, только внутренние волнения в России могли предотвратить такой исход войны... Внутренние волнения в России были необходимы Японии как воздух»[18].

Также сторонникам теории о «ноже в спину» хочется задать встречный вопрос. Почему в самой Японии, которая тоже переживала непростые времена из-за войны и где рабочие и крестьяне также жили не в самых прекрасных условиях, революция не началась? И почему царское правительство не дало денег японским революционерам на свержение императора? Тем более, как утверждается, финансово все обстояло неплохо, а «организм» был сильнее японского.

Кроме того, сам факт каких-то разоблаченных революционных инвестиций вовсе не доказывает, что революция в целом делалась именно на эти деньги. И что именно за эти «гонорары» шли на демонстрации толпы голодных рабочих. Тот же Ольденбург, поклонник царя, справедливо отмечал: «Неверно было бы утверждать, что революцию делали за иностранные деньги. Люди, отдавшие все свои силы делу революции, готовые отдать за нее жизнь, делали это не ради получения денег от кого бы то ни было. Но в известной степени революция делалась на иностранные деньги: внутренние враги русской власти (вернее, часть их) не отказывалась от помощи ее внешних врагов».

Следует также напомнить, что теория «ножа в спину», воткнутого в «побеждающую» (или вскоре должную победить) страну, была придумана Адольфом Гитлером. Так он объяснял позорное поражение Германии в Первой мировой войне. Потом, в бытность фюрером, он сделал все, чтобы этот самый «нож в спину» не повторился, и в итоге Германия, теперь уже сражавшаяся «до конца», потерпела еще более позорное, полное поражение.

Есть и еще один немаловажный аспект в вопросе «революционных» денег. Большинство историков указывают исключительно «подлые» и «разрушительные» мотивы и цели, по которым восставшим оказывалась финансовая помощь. Мол, все хотели «ослабить Россию», «взорвать страну изнутри» и добиться ее поражения. В действительности те же американские миллионеры перечисляли пожертвования финским повстанцам, так как просто хотели поддержать борьбу угнетенного народа за свободу и независимость. Британские круги, начитавшись в газетах об ужасах Кровавого воскресенья, полагали, что помогают русскому народу бороться за свои права и против кровавой деспотии царя.

Из-за границы, особенно из демократических стран, ситуация в России небезосновательно выглядела не совсем так, как этого хотелось бы Николаю II и царским чиновникам!

Что касается Гапона, то после Кровавого воскресенья ему удалось скрыться, перейти на нелегальное положение, а затем выехать за границу. Присоединившись к большой семье революционеров-эмигрантов, в Швейцарии он встречался с Лениным, эсерами, западными журналистами, а попутно писал, по выражению Ольденбурга, «неистовые воззвания» русскому народу. «Министров, градоначальников, губернаторов, исправников, городовых, полицейских стражников, жандармов и шпионов, генералов и офицеров, приказывающих в вас стрелять, – убивайте, – говорилось в одном из них. – Все меры, чтобы у вас было вовремя настоящее оружие и динамит, – знайте, приняты... На войну идти отказывайтесь... Водопроводы, газопроводы, телефоны, телеграф, освещение, конки, трамваи, железные дороги уничтожайте... Раздавим внутренних кровожадных пауков нашей дорогой родины»[19]. Главными врагами народа Гапон объявил «зверя-царя», «шакалов-министров» и «собачью свору чиновников».





>
Материалы данного сайта могут свободно копироваться при условии установки активной ссылки на первоисточник.


Change privacy settings    
©  Михаил Хазин 2002-2015
Андрей Акопянц 2002-нв.



IN_PAGE_ITEMS=ENDITEMS GENERATED_TIME=2019.08.21 17.41.23ENDTIME
Сгенерирована 08.21 17:41:23 URL=http://worldcrisis.ru/crisis/3404881/article_t?IS_BOT=1